Она знает о смерти все. Откровенный рассказ о работе медицинского судебного эксперта из Борисова
«Самый страшный случай? Это когда поезд переехал молодого мужчину. Голова лежала отдельно. Я несла ее к телу и думала: как он решился на такой исход?» — спокойным, ровным голосом говорит Наталья Карева, заместитель начальника сектора судебно-медицинских экспертиз Борисовского межрайонного отдела Государственного комитета судебных экспертиз — государственный медицинский судебный эксперт. На ее хрупких плечах — ответственность за установление последней правды. Ее рабочий инструмент — скальпель, а главный свидетель — безмолвное тело. Что заставило врача поликлиники сменить уютный кабинет на морг? Как совмещать материнство, жизнь жены военнослужащего и ежедневную работу со смертью? И где найти силы, когда самым сложным «пациентом» оказывается ребенок? Корреспондент «Минской правды» поговорила с государственным медицинским судебным экспертом Натальей Каревой, которая награждена нагрудным знаком «За прафесiйныя поспехi». Она рассказала, почему ее не пугают стереотипы о «неженской» профессии, как выглядит правда о работе судмедэксперта без голливудских мифов и что на самом деле чувствует человек, который каждый день задает мертвым последние в их жизни вопросы.
«Храм науки»: смена халата
— У нас на вскрытии сейчас мужчина. Длительно не обращался к врачам, в поликлинике отказали в выдаче свидетельства. Значит, вопросы есть. А найти на них ответ — моя работа, — говорит Наталья, надевая на руки стерильные перчатки.
Ее утро начинается не с чашки кофе, а с холодного металла стола в морге. Она называет его «храмом науки». Здесь нет места эмоциям, только факты. Фотографирование, описание, вскрытие полостей. Час тишины, нарушаемой лишь тихим звуком инструментов. А после — смена халата и возвращение в кабинет, где на столе уже ждут документы.
— Знаете, чем мы отличаемся от патологоанатомов? — поясняет она. — Они подтверждают диагнозы у тех, кто умер в больнице. А мы устанавливаем судебно-медицинский диагноз. ДТП, пожары, падения, повешения, отравления — все наше. Даже если человек подавился пирожком и умер — это к нам. Внезапность — наш главный «клиент».
«Не котики-собачки, а коровы и свиньи»: как дочь ветврача пришла к самой «желанной» работе
Предлагаю Наталье начать свой рассказ с самого начала. Уговорить ее на разговор о личном было невероятно сложно. Она человек редкой скромности и считает, что просто делает свою работу. Но именно такие, как она — хрупкие с виду и несгибаемые внутри, — и пишут настоящие истории. Истории о том, как упорство и верность мечте ломают все стереотипы.
Путь Натальи в профессию — это история не о внезапном озарении, а о тихом, но упорном движении к цели, которая сформировалась у нее еще в детстве.
— Все началось с отца, — рассказывает Наталья. — Он всю жизнь проработал ветеринарным врачом в сельхозпредприятиях. Мы жили в деревне. Я с детства видела, как к нему шли люди за помощью, с каким уважением к нему относились. Этот «запах медицины», ответственности — он был вокруг. Я тоже хотела так помогать.
Однако отец, глядя на худенькую невысокую дочь, отговорил ее от ветеринарии с практической прямотой: «Это не котики-собачки, а коровы и свиньи. Тебе, такой миниатюрной, будет физически тяжело». — «Если хочешь помогать — иди в «человеческую» медицину», — посоветовал он.
Послушавшись отца, но сохранив в сердце тягу к практической, исследовательской работе, Наталья поступила в Витебский государственный медицинский университет. Это далось нелегко: с первого раза не получилось. Были мысли о медколледже, но упорство победило — подготовительные курсы и заветный студенческий билет получен в 2006 году.
— Шесть лет пролетели как один день. Я ни разу не пожалела о выборе, — говорит она.
После университета судьба забросила ее в Мядель.
— Когда на распределении сказали «Мядель», к своему стыду, я даже не знала, где это, — с улыбкой вспоминает Наталья. — Однокурсник успокаивал: «Да это ж там, где Нарочь! Курорт!» Признаюсь, первое впечатление от города было смутным. Борисов — большой город, промышленный, а тут… маленький курортный городок. Но, как оказалось, первое впечатление обманчиво…
Именно там, в уютном городке, она получила бесценный опыт работы и в поликлинике, и в стационаре больницы, обрела прекрасных коллег. Но после обязательной отработки ее неудержимо потянуло домой, в Борисов. Ее уговаривали остаться, предлагали место в санатории. Но она была непреклонна. Хотела домой.
«Переход из мира живой, говорящей медицины в мир тишины и протоколов не шокировал. Наоборот!»
Вернувшись в Борисов из Мяделя, она с опозданием подала документы на стажировку в Институт повышения квалификации и переподготовки кадров Государственного комитета судебных экспертиз. И нужно было ждать целый год. Она решила пойти терапевтом в одну из поликлиник города, честно предупредив, что, возможно, это временно.
— Я уверенно шла к своей цели быть медицинским судебным экспертом. В университете у нас был курс судебной медицины, — рассказывает Наталья, и ее глаза загораются особым, профессиональным интересом. — И вот он-то меня и зацепил. Патанатомия, которую мы проходили раньше, — это другое. Она ближе к фундаментальной науке. А судебная медицина… Это своего рода медицинское расследование. Это работа с историей, обстоятельствами, уликами… Установкой судебно-медицинского диагноза. Мы между собой морг называем «храмом науки». Потому что это место, где за тишиной стоит поиск истины.
Но во время работы в поликлинике у нее появились сомнения.
— Коллектив был прекрасный, работа — любимая и понятная. Мне даже предлагали исполнять обязанности заведующего. И я всерьез задумывалась: а может, это знак? Поэтому у меня уже стали возникать сомнения, — признается она. — Может, стоит оставить ту, студенческую мечту в прошлом и строить карьеру здесь? Жизнь была бы спокойнее и… предсказуемее.
И тогда судьба сделала свой ход. Ровно через год раздался телефонный звонок.
— Звонили из управления Государственного комитета судебных экспертиз по Минской области. Спросили: «Вы еще хотите к нам? Не передумали? — Наталья улыбается, вспоминая тот момент. — Это было как знак. И я, конечно, согласилась. В 2016 году началась моя стажировка.
Переход из мира живой, говорящей медицины в мир тишины и протоколов мог бы шокировать. Но Наталья чувствовала, что наконец-то попала в свою стихию.
— Я сразу поняла: не зря стремилась. Это невероятно интересно. Когда дело по-настоящему твое, все сложности — не сложности, а просто рабочие моменты, которые нужно решить. Учишься каждый день. Готовишься, сдаешь «зачеты».
Она почти не ощутила того «культурного шока», которого многие бы ждали.
— Понимаете, не каждый врач сможет стать судмедэкспертом, — объясняет она. — Это вопрос не только знаний, а какого-то внутреннего стержня, готовности. Не каждый сможет подойти и начать вскрытие. А для меня это была естественная часть работы.
Главное волнение в новом коллективе было связано не с телами умерших.
— Я переживала только об одном: вольюсь ли в команду? — говорит она. — Потому что если нет контакта с коллегами, работать будет невыносимо. К счастью, меня приняли прекрасно. А в 2023 году мы переехали из старого здания в новое, просторное. Работать стало комфортнее.
Ее первый выезд в составе следственно-оперативной группы не был шокирующим театром. Это была рутина, отработанная на стажировке: мужчина повесился в собственном гараже, осмотр, фиксация…
Но за годы работы один случай врезался в память навсегда.
— Железная дорога. Поезд. Молодой мужчина. Он шагнул на рельсы, и… поезд переехал ему голову. Тело лежало отдельно, — ее голос становится тише и сосредоточеннее. — Я видела многое, но такого — никогда. И вот ты идешь, несешь эту голову, чтобы положить ее рядом с телом для экспертизы. В голове не страх, не брезгливость — их в такие моменты просто нет. Там одна навязчивая, давящая мысль: «Боже, как он дошел до такого? Какой же должна быть боль внутри, чтобы решиться на такое?». Это был суицид…
И это, пожалуй, самое тяжелое — не вид травмы, а осознание той бездны отчаяния, в которую смотрел человек перед последним шагом.
Не кино! Как на самом деле работает судебная медицина
Если вы представляете работу судмедэксперта по сериалам, где герой, наклонившись над телом, через пять минут точно называет время смерти и ловко указывает на убийцу, то Наталья вынуждена вас разочаровать.
— В сериалах про нас показывают не совсем то, что есть на самом деле, — говорит она с легкой усмешкой. — Осмотр трупа за пять минут? Авторитетное заявление, что смерть наступила ровно два часа назад? Это чистой воды выдумка сценаристов, которым нужно двигать сюжет. В реальности на точное установление времени смерти уходит гораздо больше времени.
Далее она перечисляет факторы, которые эксперт должен учесть, как виртуозный математик: температуру и влажность окружающей среды (было тело в горящей квартире или на зимней улице?), наличие одежды, позу умершего, скорость развития трупных пятен и окоченения. Каждый параметр вносит поправку в расчет.
— Даже направление резаной раны или характер скола на кости при падении с высоты — это буквы, — продолжает Наталья. — Наша задача — собрать из них слова, а из слов — связную картину последних минут жизни человека. Первые «чтения» мы начинаем уже на месте происшествия. Все фиксируется, фотографируется, описывается. Потом эта картина дополняется в морге данными внутреннего исследования. И только сопоставив все, можно дать ответ.
Эта скрупулезная работа требует от специалиста не только крепких нервов, но и обширных знаний.
— Судебная медицина — это не просто «механика» вскрытия, — подчеркивает Наталья. — Это целая наука на стыке медицины, криминалистики, химии и даже физики. Мы должны разбираться во множестве смежных областей. И да, вопреки образам из кино, большинство моих коллег — совершенно нормальные, позитивные люди с отличным чувством юмора.
«Без эмоций». Самое тяжелое в работе судмедэксперта
В профессии Натальи есть граница, за которой заканчивается холодная наука и начинается испытание для человеческого сердца. Это граница, которую не пересекают в сериалах, о которой не говорят громко, но которая каждый раз заставляет внутренне сжаться даже самого опытного специалиста.
— Какие случаи самые тяжелые? — переспрашивает Наталья, и в ее обычно спокойном, профессиональном взгляде появляется тень. Пауза перед ответом говорит сама за себя. — Конечно, дети. Без вариантов.
Она не обобщает и не смягчает формулировок. Это тот редкий случай, когда эксперт говорит не как ученый, а как человек и мать.
— Это морально невыносимо тяжело, — продолжает она, тщательно подбирая слова. — Начиная от грудничков и заканчивая… да любым ребенком. Вот смотрите: 18-летний парень — формально уже не ребенок, но для меня, как для эксперта и как для матери, он все равно ребенок. Подросток. И с ним работать все равно неимоверно сложно.
В ее отделе, как и везде, такие случаи — общее испытание для коллектива.
— Это единственное, что не зависит от стажа и опыта, — признается Наталья. — Неважно, первый у тебя год работы или двадцатый. Вскрытие ребенка выбивает из колеи любого. Коллеги понимают это без слов. Многие, честно, стараются по возможности избегать таких экспертиз. Потому что нагрузка идет не на профессиональные, а на чисто человеческие, личные струны. Особенно когда видишь следы насилия…
Но именно в этих самых невыносимых случаях проявляется суть и высший смысл ее профессии. Голос Натальи вновь становится собранным и твердым, когда она объясняет, как работает этот механизм преодоления.
— В такие моменты включается жесткий внутренний режим, — говорит она. — Первая мысль, которая должна заглушить все остальное: «У преступника не должно быть ни единого шанса». Ни одного. Эмоции? Их нужно буквально «снять» как лишнюю одежду, отложить в сторону и закрыть на ключ. Ты абстрагируешься. Перестаешь видеть в теле на столе ребенка. Ты видишь объект исследования, набор критически важных улик. Каждый сантиметр, каждая микротравма — это буква, которая сложится в неопровержимое доказательство для суда.
«Муж не боится страшилок» — личная жизнь за стеной морга
За профессиональной биографией Натальи стоит не менее интересная личная история, которая разбивает еще один стереотип о ее профессии.
— На нашу работу люди иногда смотрят с большим предубеждением, — с легкой иронией замечает эксперт. — Помню, еще в начале карьеры некоторые знакомые искренне спрашивали: «И как ты мужа-то себе найдешь с такой профессией?» Как будто я приношу работу домой в рюкзаке.
Ответ на этот вопрос оказался одновременно простым и удивительным. Судьба свела ее с человеком, который не только не испугался, но и прекрасно понимает суть ее ежедневного труда.
— Мы познакомились на работе, — рассказывает она, и в ее голосе слышна теплая нота. — Он работал тогда следователем в Следственном комитете. Так что мои «страшилки» его не пугали — он сам был частью этой системы и отлично знал, насколько важна и необходима наша экспертиза для следствия.
Сегодня ее муж — военнослужащий, служит в комендатуре. Их быт — это четко отлаженный механизм взаимодействия двух людей с ненормированным, напряженным графиком и высокой ответственностью.
— Совмещать материнство, такую работу и жизнь с военным? — переспрашивает Наталья. — Конечно, сложно. Но получается. Главный наш «тыл» и стратегический резерв — это родители: мои и Саши. Когда графики дежурств у нас с мужем совпадают — а такое бывает часто, — на помощь всегда приходят бабушки и дедушки. Без этой поддержки нашей семье было бы сложно.
Она описывает ситуацию, которая для многих была бы стрессом, как обычную рабочую рутину:
— Представьте: у меня дежурство с 9 утра до 9 утра следующих суток. У мужа — свое. Мы оба должны быть на связи и в готовности. В такие дни наш пятилетний сын отправляется в гости к бабушке с дедушкой. Это не экстренная мера, а часть нашего распорядка.
Наталья добавляет:
— Когда я закрываю дверь кабинета, я стараюсь оставить все рабочие моменты и эмоции там. Дома я не эксперт. Я мама, которая играет в конструктор, читает сказки и смеется над глупыми детскими шутками. Я жена. Мы с мужем понимаем усталость друг друга без лишних слов. И это понимание — лучшая разгрузка после тяжелого дня.
В конце разговора она возвращается к стереотипам, но уже с позиции человека, который их преодолел.
— Да, стереотипы сильны. Люди думают, что мы какие-то другие: мрачные, замкнутые, — говорит она. — Но зайдите в наш кабинет в обеденный перерыв — там смех, шутки, обсуждение сериалов и планов на выходные. Мы такие же, как все. Просто наша работа учит без истерики смотреть на то, чего все боятся — на смерть. И это, как ни парадоксально, помогает еще больше ценить простые вещи: смех сына, вечер с мужем, спокойный сон в своей кровати. В этом и есть главный баланс.
