Варит борщи, сажает картошку и не признает врачей – жизнь 103-летней Марии из опустевшего Пруцка

Почти на самой окраине Пуховичского района есть небольшая деревенька Пруцк. Всё её население — два одиноких пенсионера да бабушка Мария Антоновна. Старушка уже много лет живёт одна: каждый день готовит себе и своим четвероногим питомцам покушать, выводит их на прогулку, а по вечерам смотрит новости и передачи «пра жэнскія ды мужскія разводы». Её не пугает абсолютная, безлюдная тишина этих мест — та самая, в которой, кажется, слышно, как снег ложится на подмерзшую дорогу. Старушка к этому давно привыкла. И всё бы ничего: разве мало таких деревень и таких судеб? Но бабушка Мария не «одна из», она единственная. Ведь ей 103 года. Это меняет всё.

Не самый лучший сторож, но идеальный друг

Путь до Пруцка не близкий. Вначале прямо, до Старинки, потом поворот на Слободу — и далее мимо белоснежных пейзажей километров десять. Сеть местами пропадает, навигатор предательски молчит — а дороге, кажется, и конца края нет. Наконец, машина останавливается напротив симпатичного домика: такие встречаются в каждой деревне. И хотя с утра снега уже насыпало немало, к крыльцу ведёт кем-то протоптанная дорожка.

Не успели подойти к двери — как из-за угла выскочил довольно-таки упитанный собакен. Уже потом мы узнали, что его зовут Тобик, или для своих просто Тюбик. Лет восемь назад он сам пришёл к бабушке Марии: скорее всего, потерялся. Случайно или намеренно, не известно — только хозяева так и не объявились. Старушка дала Тобику имя, крышу над головой. Как сторож, он, может, и не идеальный. Но как друг — самый лучший.

Босые ноги на холодном полу и «чужие»свои

С пёселем заочно познакомились, заходим с улицы в дом — и нас моментально окутывает такое родное облако домашнего уюта.

— Печку, наверное, с утра протопили: нагрело так, что даже жарко. Но с мороза — самое то! — замечаю не без удовольствия, поздоровавшись с хозяйкой. 

Бабушка Мария улыбается в ответ и кивает в сторону окошка. Под подоконником — современный обогреватель. Всего таких в доме несколько штук.

— * Печку сёння ўжо не тапіла. Дачка паклапацілася, сабрала дакументы, і з месяц назад мне зрабілі электраатапленне. Батарэі цяпер грэюць, — сходу объясняет старушка, и тут же идет ставить чайник на плиту. — Так зручней і клопату меней. Хата ж вялікая, цяпла шмат трэба. 

За окнами Пруцка — февральская стужа, а в доме Марии Антоновны тихо и уютно. Мы сидим за столом, покрытым выцветшей скатертью, пьем чай с вареньем. Рядом на комоде — два альбома старых фотографий: пожелтевших, с загнутыми уголками. Вот мама с папой, вот братья и сестры, вот она сама — ещё до войны, молодая, с длинными косами.

—Мама з папам на зямлі працавалі, трымалі гаспадарку. Нас у сям’і шасцёра дзяцей было, я сярэдняя. У школу хадзілі ў Вяркалы, гэта за шэсць кілометраў адсюль, — на память хозяйке явно грех жаловаться. — Гэная зіма лютуе, а раней што рабілася! Дык зараз у магазінах хоць боцікі ёсць, якія хочаш, а тады толькі лапці. Прыйдзем у школу, раззуемся, а трапкі, якімі ногі абвязвалі — у печ. Так і сядзелі на лаўцы босыя. Настаўнік выклікае да дошкі: ідзеш, як ёсць, хоць і сорамна. Дык ад холаду ногі яшчэ і чорныя рабіліся.

После 5 класса школу пришлось оставить: тогда, говорит бабушка, время было такое, об образовании не думали. Надо было идти работать. В 1940-м году Мария Антоновна устроилась на аэродром.

— Квартавала ў хазяйкі, а яе муж быў летчыкам. Аднаго разу ён прыляцеў: «Спасайцеся, хто можа! Вайна! Вораг ужо блізка», — голос старушки дрожит, она едва скрывает волнение. — Мяне такі жах ахапіў, пабегла дадому. Калі каго сустракала па дарозе, хавалася ў балота. Толькі ў 5 часоў раніцы прыйшла ў Пруцк.

А еще через пару недель в деревню пришли немцы — их привёл местный житель, которой добровольно записался в полицаи.

— Ён іх сюды, у нашую хату прывёў, каб рабіць вечарыну. Немцы дзяўчат з Вяркал прывялі, танцавалі. А пасля танцаў нас ледзь не пазабівалі: паліцай той сказаў, нібы мой брат ў немца папіросы пакраў. Толькі немец не паверыў. Сказаў: «Не маглі гаспадары ўзяць, гэта нехта са сваіх». Тады ўжо паліцай прызнаўся, што ўзяў папіросы, — на несколько минут бабушка замолкает. Смотрит на фотографии, где все ещё живы, и снова бережно прячет карточки в альбом.

Она не скрывает: тех, кто до войны был своим, «хадзіў да суседзяў на хрэсьбіны, гуляў на вяселлях», а когда пришла беда, пошел служить немцам — везде хватало, и Пруцк не исключение. Но были и те, кто сберег в себе человечность.

— Немцы нам казалі: «Мы вас не чапаем і чапаць не будзем. Гэта вашыя вас чапаюць і забіваюць». Яно і праўда. За тое, что брат быў у партызанах, адзін паліцай хацеў спаліць нашую хату. Як мы пасля палічылі, гэта літовец быў. Ён ужо і бензінам абліў дах ды сцены, толькі што не чэркануў спічкай. Тут другі паліцай прыбег: «Што ты робіш? Ты ж бачыш, што поўная хата дзяцей»! Так бяда і мінавала.

«Близкая далекая» заграница

И во время войны сельчане голодали, и после неё выживали, как могли. Картошка тогда считалась деликатесом: её варили маленькими порциями, чтобы хватило надолго. А в основном перебивались щавелем — это в лучшем случае.

— Маці шчавель зварыць: пусты, без солі. Другога не было, таму елі. Крапіву елі, канюшыну. — вздыхает бабушка Мария. — Першыя гады пасля вайны самыя цяжкія былі. Але ж падняліся паціху, сталі на ногі. Я вучыцца далей не пайшла, нiкуды не паехала —– ўладкавалася ў мясцовы калгас. Больш за 40 год адрабiла, яшчэ i на пенсii пяць. Трэба ж было кармiць дзяцей, глядзець за гаспадаркай. Дзякуй, бацькi дапамагалi. Усё жыццё, лiчы, тут, на адным месяцы, у адной хаце.

В свои 103 года Мария Антоновна действительно никуда дальше Руденска и Минска не выезжала. А почти «заграница» для нее — Гродненская область.

— Мужык быў адтуль, — коротко кидает старушка, будто ставит точку.  

Мария Антоновна — ветеран труда. Когда приехали к ней в гости, она на пару минут вышла в другую комнату, а вернулась уже с медалью на груди. Осторожно поправила ее, погладила, словно хотела привлечь наше внимание. Это награда — признание за ее тяжелый труд, который пришелся на самые сложные послевоенные годы.

Она простила, а дети — нет

Говорят, голод оставляет след не в желудке — в душе. Тот, кто когда-то не доедал, считал крошки, будет беречь еду уже иначе. Это не про скупость — про воспоминания. Они не отпускают даже в сытые годы.

— Зараз, канешне, усё па-іншаму, — старушка задумчиво рассматривает, как снег осторожно ложится на стекло. — Вочы мае не бачылі такого, што я цяперыка ем. У магазінах усяго хапае, грэх жалавацца.

Хозяйка не преувеличивает. Полки в буфете плотно заставлены — консервы, крупы, макароны, конфеты, печенье, сахар, растительное масло. Холодильник набит до отказа: есть и колбаса, и молоко, и творог с кефиром. Чаще всего продукты дети и внуки привозят, ещё соцработник бабушкины «заказы» исправно выполняет. А вот готовить старушка предпочитает сама. Из супов больше всего любит борщ, щи, рассольник, перловый, гороховый. Но «самое-самое» — варёная картошка с кефиром. Бабушка говорит, что «можа з’есці цэлую міску бульбы». Овощи, фрукты и ягоды тоже уважает.

— Агарод у мяне вялікі, пустым яго не пакінеш. Ёсць ўсяго патроху: морква, перцы, буракі, цыбуля, памідоры, гуркі, укроп. Маліна добра расце, парэчкі, клубніка, вінаград. А вішня ніяк не прыжывецца, — сокрушается бабушка.

Зато картошка, что ни год — богатый урожай. Её Мария Антоновна всегда садит очень много: чтобы и себе хватило, и детям да внукам. Вот только несколько лет назад дочери строго-настрого запретили маме даже подходить к огороду — и, тем более, сажать картофель. Возраст-то не детский, а вдруг со старушкой что случится на этом самом огороде? Бабушка Мария не только не послушалась: ночью половину участка засадила картошкой!  

— Прыехалі такія дзелавыя і будуць казаць: «Усё, мама, хопіць вам рабіць. Хай трава расце на гародзе». А мне трэба тая трава? Лепш куст картошкі пасаджу. Цярпець не магу траву.

В шутку замечаю, что характер у хозяйки боевой: кому хочешь, отпор даст! Может, поэтому и не боится жить одна почти в пустой деревне? Но «одна», как оказалось, бабушка Мария уже лет 60. Она не любит вспоминать об этом, лишь украдкой оговорилась, как муж бросил её с тремя дочками на руках. Младшей тогда только исполнилось 3 годика.

— Мужыка адправілі вучыцца ў Смілавічы. Там нейкая жанчына падхапіла яго, дамоў ён не вярнуўся. Так мы і расталіся. Я адна гадавала дачок. Хаця сама без адукацыі, а іх вывучыла, — не без гордости отмечает старушка. — А пра мужыка больш не чула.

На самом деле через пару лет после измены он вернулся в Пруцк, просил прощения у Марии Антоновны. Она и готова была простить, но поставила условие: дети тоже должны принять папу. Но те ни в какую: «бросил — пути назад нет. Не хотим его знать». На том и осталось…

Звонок по расписанию в компании хвостатых

Пока сидели в гостях у бабушки Марии, она все переживала, чтобы мы вдоволь напились горячего чая с пирогами. То и дело дорезала сыр, который сама же сделала; докладывала в тарелку маринованные помидорчики: урожай прошлого года. Потом старушка вспомнила, что с утра только один раз покормила Тобика, а он привык кушать стабильно несколько раз в день. Ещё чуть погодя она так разрекламировала своих «кудактых» — пошли и с ними знакомиться. Вот только выходить из теплого сарая на мороз ни куры, ни петух не захотели, сколько бабушка их не «цып-цыпала».

— Яны ж не дурныя, каб мерзнуць! Добра, хай сядзяць, не будем чапаць, — сдалась старушка.

Чуть позже вместе пошли искать котиков: черного Жучка и элегантного Галстучка. Так его прозвали за белую шейку на груди. Сегодня эти трое — постоянная компания бабульки. Но не единственная.

Каждые выходные, по праздникам, во время отпусков, да и просто так к старушке приезжают дети, внуки, правнуки. Трижды в неделю её навещает социальный работник, часто в гости заглядывают представители власти. Плюс автолавка «по звонку» регулярно заезжает. Наконец, телефонную связь никто не отменял. Мобильный Мария Антоновна не освоила, но договорилась с родственниками: ежедневно в одно и то же время они созваниваются по стационарному. Так всем спокойнее.

— Старыя паўміралі, амаль нікога ў вёсцы не засталося: вось гэта дрэнна. А так нічога, прывыкла адна. Падымуся ў гадзін дзесяць раніцы, па хаце нешта параблю, есці звару, курам дам — і дзень амаль скончаны. Зімой рэдка выходжу куды, а ўлетку магу на вуліцу выйсці, пасядзець на скамейцы. Тут летам не так ціха, дачнікі ж едуць. Некаторыя ласкавыя, я да іх хаджу. А некаторыя дзікаватыя — да іх не пойдзеш, — медленно,будто обдумывая каждое слово, говорит бабушка. — Раней ў Пруцку і клуб свой працаваў, і магазін, моладзі было зашмат. Ніхто нікуды не ехаў, працавалі ў калгасе. Цяперака школу скончаць — і тут жа ў Мінск ляцяць. Хоць двор будуць месці, але ж у Мінску.

Железные аргументы

У каждого, кто сейчас читает этот материал, наверняка возникает вопрос: почему дети не забрали бабушку домой? Ведь есть куда и кому — дочери, 7 внуков, 12 правнуков у Марии Антоновны. На самом деле её хотели забрать в город, и не раз: просили, уговаривали, приводили аргументы. Она в ответ — свои.

— Як бацькоўскую хату пакіну? Не будзе мяне, у заняпад усё прыйдзе. Агарод зарасце: хто будзе ім займацца? І Тобіка ж няма, на каго пакінуць…

С одной стороны, с бабушкой нельзя не согласиться. Но ведь жить одной в почти глухой деревне… А если плохо станет?

— Здароўе я ўжо не папраўлю. Ні тут, ні ў горадзе. Хаця даўленне скача. Нават у скорую прыходзілася званіць. Ажно 2 разы, — считает по пальцам руки старушка.

— Это за какой период, бабушка? За месяц или с начала года?

— Не, за усё жыццё. Адзін раз мяне нават у больніцу павезлі. Я адляжалася, а раніцой да хаты паехала. Больш туды не хочу.

Доброта. И больше никаких таблеток от старости

Не люблю задавать банальные вопросы, но этот напрашивался сам собой: как, испытав столько лишений, горя — дожить до 103 лет, при этом не растерять ясность ума? Ещё и хозяйство держать, в огороде копаться? Бабушка Мария ответила просто, без нравоучений и советов: надо в любой ситуации оставаться добрым человеком.

— Доўга жыву, бо да людзей добрая. Калі яшчэ сілы былі, хто не папросіць — сваю работу кідаю, іду дапамагаць. І сена звалі грэбці, і на агародзе што зрабіць. А як старыя паміралі — дзеці да мяне беглі, каб свечку патрымала.

А когда в 1942-м она, рискуя собственной жизнью, убегала в лес, чтобы перевязать раненых партизан — разве это не была доброта? Или когда скупала почти весь хлеб в автолавке, чтобы продавец сделал в Пруцке хоть какую-нибудь кассу — разве не думала о других больше, чем о себе? В этом вся Мария Антоновна. Она и тогда, и сейчас живет так, как знает и умеет. Ни на что не жалуется, но искренне радуется, что в её стране мирно и спокойно, что не надо считать крошки хлеба. То, что молодежь этого не ценит, «скардзіцца на уласць», бабушку расстраивает. А кое-что и удивляет:

— Я тады шмат рабіла, мне плацілі, але тых грошай не было заметна. Зараз не раблю, а грошы добрыя прыносяць. На ўсё хапае. Яшчэ ўнукам, праўнукам па 100-150 рублёй даю кожнаму. Хіба дрэнна?

P.S. Провожать нас к машине вышли Мария Антоновна, Тобик и важный, как министр, Галстучек. На прощание бабулечка по-матерински обняла меня, сунув в руки сладкий гостинец — и сердце сжалось. Когда-то давно так же тепло и ласково меня провожал на деревенский автобус близкий и очень родной человек. И вот спустя несколько часов после знакомства эта чужая старушка стала мне почти такой же родной.

Как и её дочери, я готова была умолять: переезжайте в город, там безопасно, там под присмотром… Но кто я такая, чтобы давать советы человеку, который собирается встречать 104-й год рождения? И она его непременно встретит. Потому что ей рано уходить: деревня совсем опустеет, дом осиротеет. Да и кто тогда будет кормить Тобика с Галстучком?

*Лексика героини сохранена