Как Латвия уничтожает собственную память

Что общего между Театром Дайлес, Рижским Центральным рынком, шизофренической тягой к переименованию улиц и арестами историков?

На первый взгляд — ничего.

Один сюжет про то, как из театра выбрасывают легенд сцены, отдавших искусству по полвека жизни. Другой — про рынок, который превращают в «креативное пространство». Третий — про улицы, которые лишают исторических имён. Четвёртый — про историка за решёткой.

А общее, как тот суслик из «ДМБ». Его вроде бы не видно, — а оно есть!

Общее — в почерке. В методе. В логике людей, которые сегодня называют себя успешной национальной властью, а по сути являются обычными временщиками – врагами собственного народа. Которым наплевать и на свою страну, и на то, чем она гордилась, да и на неизбежное вымирание собственной нации вместо с её «священной коровой» — латышским языком.

Они не живут в этой стране. Они пересиживают.

У них нет будущего здесь — поэтому им не нужно и прошлое. Им не нужны традиции, потому что традиции задают планку. Им не нужна память, потому что память мешает врать.

Им нужно только одно: успеть, пока они при власти. Успеть снести. Успеть переименовать. Успеть набить карманы. Успеть свалить, оставив долги следующим поколениям.

А теперь — по порядку.

Легенды сцены — под нож экономии

Мирдза Мартинсоне и Ольга Дреге. Два имени, на которых десятилетиями держался латвийский театр.

Мартинсоне прослужила театру «Дайлес» полвека — с 1974 года. Дреге работала там с 1989-го. Их знает вся страна. Их помнят зрители, которые выросли на их искусстве.

Что с ними сделали? Пинок под зад. В рамках «экономии».

«Экономия» — слово универсальное. Им можно оправдать всё.

Удивительно только одно: экономия никогда не касается многомиллионных проектов или безразмерных аппетитов «слуг народа».  На великих для страны актрисах с их коллегами сэкономили около 270 000 евро. Даже в рамках нищенского латвийского бюджета — копейки. Может, в этом и проблема? Воровать нечего?

Зато смета второй сцены Национального театра выросла до 40 миллионов евро — почти вдвое против первоначального плана.

А вот на людей денег нет. Люди мешают. Особенно те, у кого есть имя и репутация. И, что самое опасное для временщиков, — память и возможность сравнивать.

Когда к публике выходит актриса, отдавшая сцене пятьдесят с лишним лет, сразу видно, кто чего стоит. Видна разница между профессионалом и функционером. Между служением и карьерой.

Театру предложили сокращение. Легендам — увольнение.

При этом на презентации, фестивали, гранты — деньги есть. На чиновников — есть. А на тех, кто и есть Театр с большой буквы, — нет.

Ещё недавно эти имена гремели на огромную страну под названием СССР. Их приглашали на гастроли в Москву, Петербург, Таллин… Они блистали в фильмах, которые любила вся огромная великая страна. Они были символами настоящего Искусства. Возможно, именно поэтому они и стали неудобными напоминаниями, от которых решили избавиться при первом удобном случае.

Рынок без мяса, но со спортом и «культурой»

Рижский Центральный рынок — это не просто место торговли. Это был символ, живой организм, один из крупнейших рынков Европы.

Павильоны построили в 1930 году, разместив их в бывших ангарах дирижаблей — уникальная архитектура, признанная ЮНЕСКО. Сюда приезжали не только за продуктами, но и просто посмотреть: как торгуют крестьяне из деревень, как пахнет свежее мясо и рыба, как звучит настоящий рынок.

Это была возможность купить продукты у конкретного человека, а не безликий пластик из супермаркета.

Это было наследие развитой цивилизации, которую нынешние временщики ненавидят до судорог — СССР. Не за «оккупацию». А за то, что оно работало.

Работало без презентаций. Без грантов. Без «объектов с эффектом магнита».

Именно поэтому рынок надо уничтожить. Аккуратно. Назвав это «развитием».

Мясной павильон закрывают. Вместо мяса там будет «спорт и культура».

В стране, где еда дорожает, а доходы падают, людям предлагают не продукты, а концепцию. Не жизнь, а визуализацию.

Крестьяне, которые десятилетиями торговали на рынке, остаются без места. Покупатели — без натуральных продуктов.

Вместо мяса — культура. Вместо еды — презентация. И, конечно, бюджет «перестройки» с впечатляющим количеством ноликов.

Временщикам не нужен живой рынок. Им нужна картинка для европейских кураторов. Им нужен проект, по которому можно отчитаться, бюджет которого может заметно улучшить личное благосостояние «участников банкета»

А что будут есть люди — их не волнует. Они же не собираются жить здесь всегда. Да что там, «всегда»? Они не собираются жить здесь долго.

Улицы переименовывают. Снова

14 улиц Риги всё ещё носят названия, связанные с советским прошлым. Для «хранителей памяти» это недопустимо.

«Центр публичной памяти» требует поставить точку. Переименовать всё. Окончательно.

В списке на уничтожение — улица Андрея Сахарова. Учёного, лауреата Нобелевской премии мира. Правозащитника, который сыграл ключевую роль в демонтаже коммунистической системы. Человека, чьим именем Европарламент назвал свою главную премию за защиту прав человека.

Но у него русская фамилия. А для «хранителей памяти» этого достаточно.

Переименуют в улицу Карлиса Скалбе — латышского писателя, который в 1944 году сбежал в Швецию от наступления Красной армии.

Неважно, что Сахаров боролся за свободу совести. Важно только одно: он родом из СССР.

А временщикам нужно стереть память. Всю. Без остатка.

Гоголя стёрли. Пушкина стёрли. Маскавас переименовали. Теперь добьют и Сахарова.

Шизофреническая тяга к переименованию улиц — это не прихоть. Это стратегия.

Уничтожить названия. Уничтожить память. Уничтожить связь поколений.

Новые таблички — это очередная презентация. Проект выполнен, можно отчитаться.

Переименование обходится бюджету в сотни тысяч евро. Новые таблички. Новые документы. Путаница для жителей. Но деньги на это найдутся. Это же не театр с какими-то лохматыми, да ещё и советскими традициями.

Историк — за решётку

Виктор Гущин. Историк и публицист. Человек, который всю жизнь изучал прошлое и рассказывал о нём честно, опираясь на документы.

Арестован по решению Рижского суда. Обвинение: публикации на ресурсе под санкциями ЕС.

Гущина посадили именно за то, что он помнит. И не молчит, а пишет. Историк, который помнит и рассказывает, — это смертельно опасно для власти временщиков.

Рынок помнит, как жила страна. Театр помнит, каких людей создавала эта культура. Историк помнит, почему всё это вообще работало.

И не просто помнит — рассказывает.

Можно снести рынок. Можно выдавить актрис. Можно переименовать улицы.

Но память, изложенная словами, — это зараза. Она передаётся от человека к человеку. Она живёт в книгах, статьях, архивах. Поэтому историка не запрещают.  Его сажают.

Почерк временщиков

Всё, что построено надолго, им мешает. Всё, что делалось не под них, их раздражает. Всё, что живёт без гранта и тендера, вызывает ненависть.

Памятники? Под снос. Топонимы? Стереть. Школы с историей? Переформатировать. Инфраструктура? Довести до состояния «проще снести».

А на освободившемся месте — проект. С многомиллионным бюджетом. С кредитами и долгами.

И тут важно понять главное: это не ошибки. Не глупость. Не «сложное время».

Это осознанный стиль и стратегия временщиков.

Они не строят страну — они её добивают. Они не развивают культуру — они вычищают носителей. Они не переосмысливают историю — они уничтожают свидетелей.

Потому что временщик всегда ненавидит прошлое. Прошлое слишком хорошо показывает, какой он мелкий и временный.

А значит — под нож. Рынок. Театр. Историков. Память. Названия улиц.

Всё, что не помещается в их короткий, вороватый «горизонт планирования».

Вместо эпилога

На первый взгляд — четыре разные истории. А если присмотреться — одна.

История о том, как страну отдали на разграбление людям, которым она не нужна.

Они уничтожают память, потому что она мешает врать. Выдавливают людей с именем, потому что те задают планку. Сносят живое наследие, потому что оно работает без их участия.

А потом сваливают. Оставляя страну без прошлого, без будущего, без смысла.

Вот что общего между театром, рынком, улицами и арестами.

Почерк. Метод. Диагноз.