Мама и дочь работают в реанимации в Березино – откровенный разговор об этике и первых смертях

Она вышла замуж в 19, родила двоих, развелась, торговала в магазине и выучилась на бухгалтера. Потом пошла санитаркой в приемное отделение — «сутки через трое, удобно с детьми». И в 33 года, когда многие подводят итоги, Наталья Коротчикова села за анатомию. Следом — ее дочь Аня, волейбольная надежда Березино, которую от спорта отсекла кардиограмма. Сегодня они работают в отделении анестезиологии и реанимации Березинской ЦРБ.

Аня в мае получила приз зрительских симпатий на конкурсе медсестер. Наталью звали в Минск — не поехала. Младший сын, 15-летний парень, глядя на мать и сестру, твердо решил: «Буду сварщиком». И в этом, наверное, есть своя мудрость: в семье, где каждый день сталкиваются с болью, право на «тихую» профессию без ночных дежурств — это не побег, а осознанный выбор.

«Бухгалтер, продавец, развод и мама-санитарка»

— Чем вы занимались до медучилища?

— Всем понемногу, — смеется Наталья. — В 19 вышла замуж, в 20 родила дочь Аню. В 28 — второго ребенка, сына. Покупали жилье, потом разошлись с мужем. Работала продавцом: а это грузчики, ящики, недовольные люди, без выходных… Устала. Образование — курсы бухгалтера. Химии и биологии не было никогда. Единственная зацепка в медицине: мама работала санитаркой в реанимации, потом в хирургии, потом старшей на прачке.

— Кто толкнул в медицину?

— Мама. Сказала: «Давай попробуем. Я посмотрю твоих детей». Я уехала в Борисовский медколледж на два года. Приезжала только на выходные — стирать, убирать, помогать маме и воспитывать детей. Дочке было 14, сыну — 5. Мама их подняла.

Учеба в 33 года и анатомия как страшный сон

Она приехала в общежитие к 17-летним девочкам.

— Меня приняли хорошо. Старостой стала — уговорили. Пригодился бухгалтерский навык: считать средние баллы, следить за посещаемостью и другие вопросы. Из нашей группы только одна девушка не смогла пройти курс обучения, но у нее были личные причины.

Самым тяжелым, вспоминает Наталья, была анатомия. «Все эти косточки, веночки… Кошмар». Потом фармакология — преподаватель, теперь он директор Борисовского колледжа, оказался требовательным. «За это спасибо. Он нас реально подготовил».

Поступала Наталья по аттестату и по целевому направлению. Главврач Алина Жизневская только рада была дать его санитарке больницы, ведь была точно уверена, что Наталья вернётся в Березино и будет работать. Льгот «по возрасту» в колледже — никаких. Распределение дали сразу в реанимацию.

— А почему не в поликлинику?

— Позвали в реанимацию. И я согласилась. Хотелось настоящего.

«Профессионализм заметили в Минске. Но я осталась»

Наталья не любит хвастаться, но факт: её профессионализм оценили далеко за пределами Березино.

— Вам предлагали работу в Минске?

— Да. Звали. Там и условия другие, и зарплата выше. Но я осталась. Здесь дом, дети, корни. И коллектив родной. Наш заведующий отделением анестезиологии и реанимации Анатолий Горбацевич — врач-анестезиолог-реаниматолог высшей категории, опытный специалист и неоднократный обладатель наград. Он так нас обучил, так подготовил, что наших специалистов высоко ценят, и мы не жалуемся на его высокие требования и суровые занятия с персоналом.

Для коллег это показатель: если реаниматолога из райцентра приглашают в столицу — значит, руки действительно золотые. Наталья об этом почти не говорит. Но мы скажем.

«Первая смерть случилась через месяц. Потом тряслись коленки»

— Что чувствовали в первый рабочий день?

— Страх не успеть. Груз ответственности. Привозят человека на грани — счет идет на секунды. Капельница, укол, лекарства, дозу посчитать…

— Это «автомат«?

— Нет. Ты учишься. Потом, когда все позади, начинают трястись коленки и руки. И идут слезы.

Первую смерть Наталья увидела не в первый день, а через месяц: «Это не фильм… Человек иногда чувствует, говорит: «Я до завтра не доживу», тревожится. Мы подключаем ИВЛ, медикаменты — продлеваем на пару дней. И все».

— А чудо?

— Я верующий человек. Верю. Но работая с онкологией и тяжелыми травмами… Чуда немного. Бывает: человек на ИВЛ, кажется, все — конец. Приходишь на следующую смену — улучшение. Не знаю, с чем связано, может, с молитвой.

«Тайны смерти: знаем все, но никогда не скажем»

Это главное, что упускают в сериалах.

— Вы же знаете то, о чем молчат врачи?

— Знаем. — Наталья делает паузу. — Но звучит ли это так, будто мы что-то скрываем? Нет, это называется медицинская этика и уважение к человеку, даже когда он уже не может сказать ни слова. Мы не имеем права пересказывать чужие последние слова. Можем только передать родным то, что разрешено врачом и что действительно важно. Все остальное — не наша тайна, а тайна ушедшего человека. Мы храним ее, это часть нашей профессии.

Наталья рассказывает: иногда у постели больного стоят иконы — их приносят родственники. «Мы не обсуждаем, что видели. Никогда. Если врач разговаривает с семьей — это его зона. Мы — тень».

— А если человек без сознания, но что-то шепчет?

— Мы слушаем. Но не запоминаем. Это не для нас.

 «Ковид и бессонные сутки»

— Как пережили ковид?

— Страшно было не заболеть, страшно — принести домой. Грязная зона, чистая зона, костюмы, маски… Я почти не выходила: магазин — дом, дом — магазин. Сама переболела.

— Ночью на посту, когда пациенты спят, аппараты пищат… Бывает ощущение, что кто-то лишний ходит по отделению. Спросила у коллег — «У всех так».

Дочь: «Мама, я тоже хочу работать в реанимации»

Аня — старшая дочь Натальи. До 11 класса занималась волейболом у тренера Николая Михалева. «У меня был хороший удар, — вспоминает Аня. — Но подвела кардиограмма. На медкомиссии сказали: завязывай».

— И ты решила идти в медицину?

— Мама позвала. Учить химию и биологию? Подумала: «Ничего, вникнем».

Поступила в тот же Борисовский колледж. Подавать документы приехала вместе с мамой. Ее там очень тепло встретили, вспоминают хорошо, а саму Аню часто называли Натальей. Общежитие, учеба сутками, анатомия — тот же путь.

— Мама тебя готовила?

— Нет. Сказала: «Справляйся. Потом поймёшь». А вообще, мне нравилось учиться!

Первый рабочий день совпал с эпидемией ковида. Грязная зона, одна медсестра на всех, Ане в это время было 19 лет.

— Что делала?

— Старалась не мешать. Спрашивала: «Чем помочь?» Месяц ходила — чувствовала, что надоела вопросами. Потом взяла себя в руки.

— Когда пришлось столкнуться с первой смертью?

— Еще на практике. Старалась не глядеть, делала, что велят. А потом — все равно слезы.

В этом году Аня участвовала в конкурсе медицинских сестер и получила приз зрительских симпатий. «Конкурс больше творческий, но приятно, — улыбается она. — Мама гордилась».

Младший сын: «Буду сварщиком»

15-летний сын Натальи закончил 9 классов.

— Куда собирается поступать?

— В сварщики, — смеется Наталья. — Я ему предлагала: «Давай ты пойдешь на врача. Хирургом?» Он говорит: «Нет, мам. Сварщиком. Хочу работать руками, но без крови».

Наталья не настаивает.

— Пусть делает, что хочет. Сварщик — хорошая профессия. Деньги, востребованность. И главное — спит ночью спокойно, — добавляет она.

О деньгах, маникюре и белых халатах

— В сериалах медсестры ходят с идеальным маникюром и в стильных халатах. А как у вас с этим?

— Какой маникюр? — смеется Аня. — Короткие ногти, без лака. За ним просто невозможно ухаживать: руки по 50 раз на дню в перчатках, постоянно моешь.

— А халат?

— Только белый. И точка. Не черный, как в тех же сериалах. Белый — символ чистоты. Первый свой халат мы вместе с мамой покупали, когда я только пришла на практику. Это был особенный день.

— Чего не хватает?

— Разве что звезд с неба, — улыбается Аня. — Конечно, хочется большего. Маму, например, звали в Минск — она осталась. Значит, не в деньгах счастье. Мы пока никуда не рвемся. У нас дом, работа, которая стала делом жизни. А остальное — дело наживное.

Есть ли выгорание и влияет ли возраст

— Сколько выдерживают в реанимации?

— По-разному. Некоторые приходят, пробуют и понимают: это не их. Не потому, что плохие условия или мало платят. А потому что морально нелегко. Каждый день видеть чужую боль, терять пациентов, работать на пределе. Это как экзамен на прочность. Я уже чувствую: после смены хочется тишины. Просто побыть одной, не разговаривать, отдохнуть. Бывают смены, когда некогда ни поесть, ни в туалет сходить. Но это часть работы. Мы ее приняли.

— Как отдыхаете?

— Беру дочку, гуляем. Километры нахаживаем, на велосипеде катаемся. Ездим в Минск — в парк, в аквапарк. Отдохнуть от палат. Иногда ходим в бассейн — но все реже, сложно выбраться.

— Останетесь на пенсии работать?

— Если здоровье позволит. Я ведь самая возрастная в отделении, девочки, отработав по распределению, уезжают. Мне тоже уже нелегко, 44 года — это не 25. Но пока силы есть — буду работать.

— Бывает, что молодежь выносит подробности в TikTok?

— Наши — нет. Это этика. Если кто-то снимает реанимацию — это не наш человек.

— А коллегам?

— Просто есть потребность выговориться. Но чтобы не любить работу? Такого нет.

«Кто, если не ты?»

Наталья смотрит на дочь, Аня поправляет короткие ногти.

— Поступает в отделение ребенок. Душа болит, но отключаешь жалость, ты должен. Кто, если не ты? Все зависит от твоих действий — быстрых, четких, без суеты. А потом, когда все позади… Тогда трясет.

Аня добавляет тихо:

— Когда мама пришла в реанимацию — ей было 33. Мне — 19. Теперь мы вместе. Иногда в одну смену. И я до сих пор спрашиваю у нее: «А что делать?» Она отвечает — и становится легче.

— А если вас позовут в Минск вдвоем?

— Подумаем, — улыбается Наталья. — Но сначала сын пусть отучится на сварщика. А еще, — добавляет она уже серьезно, — для нас лучшая благодарность — это когда знакомые люди на улице подходят и просто говорят «спасибо». Или когда видишь детей, которых сами выходили, которым буквально вернули жизнь. Ради этого, наверное, все и затевалось.