Что может рассказать язык западнобелорусской деревни о нашей общей истории
У деревенской речи есть особенность: она помнит то, что давно перестало быть основой официального языка. В Западной Беларуси это особенно заметно: здесь польское соседство и события прошлого оставили след в повседневной лексике – от названий вещей до привычных домашних выражений.
Граница исчезла — слова остались
У белорусского языка, как и у самой страны, есть своя карта памяти. На ней разные эпохи оставили разные следы: где-то сильнее закрепились одни слова, где-то другие. Западная часть Беларуси особенно заметно испытала влияние польского языка, но и здесь он не лег ровным слоем. В одной деревне слово прижилось и стало привычным, в соседней его могли уже не употреблять, а в третьей оно сохранилось только в речи старшего поколения. Сегодня таких живых носителей языка становится все меньше. Но нам удалось найти людей, для которых эти слова не филологическая редкость, а язык детства. Уроженка деревни Малые Круговичи Ганцевичского района кандидат филологических наук, доцент Лилия Шестернева вспоминает слова, которые когда-то звучали для нее совершенно обычно, потому что именно так говорили дома.
Почему синеокая звучала неодинаково
Сегодня литературная норма — «клубніцы», а в доме, где росла Лилия, ягода оставалась «трускалкай», рядом с которой среди детских воспоминаний стояли «пазуры», то есть ногти. «Падрэж пазуры» не требовало перевода: бабушка сказала — значит, так оно и называется. Из таких слов получались и меткие местные шутки: если пришел к человеку, а дверь заперта, под руку, как ни странно, лезло слово «клямка», обозначавшее дверную ручку. Так из ситуации выросло выражение «пацалаваць клямку» — визит состоялся, хозяина нет, а прощаться с кем-то надо. «Камізэлька» прошла путь от французского камзола через польский язык и в итоге осела в белорусской деревне в названии жилетки. Тут можно было не просто пройтись, а «шпацыраваць» — даже если маршрут заканчивался у той же калитки, из которой и вышел. А зимний вечер коротали возле «грубкі», то есть печки, где заодно решались домашние дела.
Хлеб, зхемля и чужие хутора
Иногда одно слово тянет за собой и целую кухню, и убранство дома. «Зэдлік», «цырата», «клунак», «вантрабянка» — все эти слова, неизвестные в одной части страны, были частью обычного уклада жизни в другой: на чем сидели, чем накрывали стол, что несли в руках, чем угощали гостей.
А в деревне Осташино Новогрудского района за одной фразой Раисы Жидок наглядно открывается социальная карта прошлого: «Як быў Мікалашка — быў хлеб і кашка. Як прыйшлі палякі — быў хлеб траякі: белы, чорны і ніякі».
Такое выражение стало для жителей западной части страны способом выразить свое отношение к власти. Три вида хлеба отражают социальное неравенство того времени: белый был у панов, черный — у крестьян, а «ніякі» — у бедняков. В одной деревенской фразе уместились смена власти, достаток, бедность и самое простое мерило перемен — чем кормили семью.
В местной памяти 20–30-е остались прежде всего как время, когда земля оказывалась вовсе не у тех, кто здесь жил поколениями. «Яны служылі ў польскай арміі, у знак ім давалі кускі зямлі, дарственна. І яны там сяліліся на гэтых хутарах». Так в Осташино вспоминали о польских осадниках — бывших военнослужащих, которым за службу бесплатно отдавали землю и наделы под хутора.
В 1932 году вопрос земли и разного хлеба в Осташино встал особо остро и закончился историей, которая оставила серьезный след в судьбах людей. В этом году здесь произошло вооруженное выступление местных жителей против властей и польских осадников, за событиями последовали аресты и расстрелы, а память о том времени сохранилась лишь в рассказах старожилов.
Западная Беларусь говорила полонизмами, восточная хранила свои речевые особенности, но язык не ставил между людьми пограничных столбов. История могла разводить по разным сторонам, но в конце концов все сошлось там, где различия перестают спорить: в одной стране и в одном дне.
