Откровенная история матери из Борисова, которая упала «на самое дно»

Она согласилась на этот разговор только на условиях анонимности. Попросила не называть её настоящего имени (тем более, что оно очень редкое). Сказала: «Борисов — небольшой, все всех знают. За спиной будут шептаться. А я теперь хочу только одного — спокойной жизни». Но её историю нужно услышать. Потому что это не просто история про «пьяную мать, у которой забрали ребёнка». Это история про падение на самое дно и про нечеловеческую силу, которая помогла оттуда выбраться. Ради маленького мальчика, который ждал…

Ей 33. В понедельник был день рождения. Её сыну — девять. А за плечами — такой ад, который не пожелаешь и врагу. Мы встретились в одном из скверов Борисова. Сын играл на плошадке, то и дело звал: «Мам, посмотри». А мы в это время говорили о жизни… о ее жизни. Откровенно, без прикрас.

«Я родила для себя»

Анна (имя изменено) родилась и выросла в Борисове. Училась в школе недалеко от дома, потом в 85-м училище — на повара-кондитера. И вот уже 13 лет работает в одном из ресторанов города. Коллеги её любят, начальство ценит. Она из тех, кто никогда не прогуливает, не подводит, всегда приходит на помощь.

Но дома у неё долгое время была совсем другая жизнь.

С отцом сына она не жила вместе даже дня. Встречались какое-то время, он был красивым, обаятельным, но ревнивым до безумия.

— С теми не ходи, на работе не общайся. Чтобы была как на цепи привязана, — вспоминает Анна.

Она тогда думала — это любовь. Потом он впервые ударил.

— У меня были мысли: «Наверное, заслужила. Но за что?». Синяки под глазами заживали неделями. Однажды он сломал мне нос, — вспоминает Анна.

А потом выяснилось — у него другая семья. Жена и дочка.

Анна узнала — и просто ушла. Сказала только: «Спасибо за сына. Захочешь его увидеть — приезжай. Я не запрещаю».

Он уехал в Москву. Сына не видел годами. За все девять лет ни разу не поздравил с днём рождения.

— На мою просьбу положить хотя бы 60 рублей на школьные обеды ответил: «Я не могу на твою карточку положить, я еще не получаю». И все. Он даже не знает, какой сырок наш сын любит. Какие конфеты. Он привозил московские конфеты — а я говорю: в Беларуси своих полно. Ты лучше на обеды положи. Нет, — её голос дрожит, но она сдерживается.

На алименты она не подаёт.

— Он хитрый. Когда состарится — подаст на сына, чтобы тот за ним ухаживал. Я не хочу этой кабалы для ребёнка, — объясняет она.

Падение. Звоночек за звоночком

Сын пошёл в первый класс — и началось то, что Анна называет «ад». Адаптация, требования учителей, домашние задания, а внутри — годами копившаяся боль, обида, чувство вины и полное одиночество. Родственников, бабушек и дедушек рядом нет. Родителей не стало. Помочь некому.

— Я одна всё тянула. И вот настал момент, когда я надломилась. Я начала пить. Сначала по чуть-чуть. Пиво вечером, чтобы мозг отключить. Потом больше, градус выше, — вздыхает Анна.

Она ходила на работу. Всегда ходила. Ни одного прогула. У неё два через два, и в свои смены она была поваром, каких поискать. Но в свободные дни…

— Приходишь в пустую квартиру. Ребёнок спит. И ты достаёшь бутылку. Не чтобы напиться вусмерть — а чтобы просто не думать. Чтобы не прокручивать в голове: почему меня били, почему бросили, почему я одна и что дальше, — будто до сих пор ищет оправдание сама у себя.

Это был первый звоночек. Она его не услышала.

Второй звоночек — её заметили на улице нетрезвой. Кто-то из знакомых, кто-то из соседей. Пошли разговоры. В школе начали коситься.

Но Анна не останавливалась. Она потом сама скажет: «Я была в яме. Я протягивала руку — рядом никого не было. Хотя на самом деле были. Я просто не видела».

Потом случилось то, что стало первым официальным залетом. Она пришла в школу за сыном после встречи с бывшим коллегой. Было жаркое лето. Они выпили, как говорит Анна, немного шампанского — «ну газики, пузырики». В маршрутке её разморило, а в школе заметили.

«Мы не отдадим вам ребёнка», — сказали директор и психолог.

Анна в слезах позвонила своей матери. Та пришла, забрала внука.

Её поставили на учёт в СОП. Полгода проверок: милиция, соцпедагоги, психологи. Смотрели холодильник, чтобы ребёнок не был голодный. Смотрели чистоту в квартире. Смотрели, есть ли у ребёнка своя кровать, свой стол, постельное бельё. И, конечно же, состояние матери.

— Я за холодильник никогда не переживала. У меня всегда будет и покушать, как в ресторане. И с порядком все было хорошо. Но я не могла справиться с тем, что у меня внутри. И я продолжала пить, — признаётся она.

Потом появился сожитель. Тоже не подарок. Не работал, жил за её счёт. И тоже поднимал руку. Анна с ним прожила пару месяцев — и выгнала вместе с милицией. Но за это время случился ещё один залет.

Она попросила его забрать сына из школы — сама была на работе. А он пришёл пьяный. Школа снова дала сигнал. Вторая комиссия. Ей сказали: «Вы на грани. Ещё раз — и мы изымаем ребёнка».

Анна кивнула. Пообещала. И снова сорвалась.

«Забирайте»

Она пришла на очередную комиссию вместе с сыном. Мальчик стоял сзади и держался за её куртку. Она плакала, клялась, говорила «я исправлюсь».

Ей ответили: «Вам давали шанс. Не раз. Решение принято. Ребёнок изымается».

— Ой, всё, я в слёзы. Я не знала куда иду, что делаю. Его начали от меня забирать. В машину сажать. А он ко мне руками тянется, кричит «мама, мамочка». Вы не представляете, что это такое. Это как будто живое из тебя вырывают, — вспоминает со слезами.

Мальчика увезли в приют. Ему тогда было 8 лет — но он уже всем говорил, что ему 9. Слишком взрослый. Слишком настрадавшийся.

Первое время в приюте он не мог прийти в себя. Лёг в больницу — от стресса, от расставания. Анна ездила туда, как только появлялся выходной.

— Я к нему ездила как к себе домой. Два через два. С пакетами. И в приют, и в больницу. А я не могла иначе. Я знала: если я перестану ездить — он решит, что я его бросила, — говорит она.

Летом детей из приюта отправили в лагерь в Бродовку. И туда Анна ездила. Вставала в 6 утра, чтобы успеть до работы. Ехала, передавала сладости, обнимала, говорила: «Скоро, сыночек, скоро заберу. Потерпи, мой зайка».

Она ставила себе цель. И шла к ней по головам собственных демонов.

«Вернуть ребёнка, чего бы мне это не стоило»

Чтобы забрать сына, Анне нужно было сделать три вещи.

Первое — кодировка. Она пошла в платный центр, отдала 140 рублей и закодировалась на полгода.

— Мне на комиссии сказали: кодировка — это только начало. Надо работать над собой, — говорит Анна.

Второе — условия проживания. У Анны с этим было нормально, но проверяли постоянно.

Третье и самое страшное для нее — 29 дней в специализированном центре в Плещеницах.

— Без телефона. Без связи с миром. По режиму: подъём, зарядка, процедуры, занятия с психологом, отбой. Шаг влево, шаг вправо — выгонят. И всё, тогда ребёнка не видать, — объясняет женщина.

Она очень боялась. Не столько даже лечения — сколько того, что сын останется один. Что решит, будто мать его бросила окончательно.

— Я просила коллег: пожалуйста, навещайте моего мальчика. Он в приюте, а я уезжаю на 29 дней. Не дайте ему почувствовать, что он никому не нужен, — рассказывает дальше.

Коллеги не подвели. Привозили передачи, деньги, которые Анна оставляла, не брали. Говорили: «Ты сына забери, нам ничего не надо». Директор отпускал с работы без вопросов, хотя понимал — теряет сотрудника почти на месяц.

Анна даже бывшему мужу позвонила — в Москву. Сказала: «Ты знаешь, я уезжаю на лечение. Приедь к сыну хоть раз. Чтобы он чувствовал — его не забыли».

Отец не приехал. Конечно.

Анна легла в центр. 29 дней без голоса сына. Она плакала по ночам в подушку. Рисовала на занятиях психолога — и на всех рисунках была она, работа, дом и фигурка маленького мальчика отдельно.

Психолог спросила: «А где ты? Ты как женщина? Где твои желания?». Анна ответила: «Мои желания — чтобы сын был рядом. Всё остальное неважно».

В центре она попросила закодироваться ещё раз — «для надёжности». Сказала: «Колите, мне сто процентов нужно. Потому что если я сорвусь, я себя не прощу».

6 декабря

Она вышла из центра со справкой. Всё сдала. Подтвердила, что прошла лечение. И — поехала забирать сына.

— Я помню этот день поминутно. Я шла и тряслась. А вдруг что-то не так? А вдруг передумают? Но мне сказали: забирайте, — улыбается, вспоминая тот момент.

Мальчик вышел. За полгода в приюте он стал другим. Взрослее, что ли. Или наоборот — более ранимым. Он бросился к ней и обхватил за шею. Она сказала: «Всё, сынок, мы едем домой. Больше никогда…»

Вечером они сидели на кухне. Мальчик гладил шотландскую кошку Элю, которую Анна завела специально, чтобы в квартире было не так пусто. И спросил: «Мама, а теперь ты меня никогда не отдашь?».

— Я чуть не задохнулась, — вспоминает Анна. — Сказала: Никогда. Ты мой. И я твоя. Навсегда.

После «ада»

Но возвращение домой не стало концом истории. Началась новая глава — может быть, даже более тяжёлая.

— Лучше бы дети никогда не попадали в приют, — говорит Анна. — Психику восстановить очень тяжело, то, что пришлось ему пройти до приюта, адаптацию к приюту…

После возвращения домой мальчик ходил к психологу — и школьному, и отдельному. Мама волновалась, что в классе будут обзывать. Город маленький, все всё знают про то, что случилось с его семьёй. Дети жестокие, они могут ударить словом больнее, чем взрослые кулаком.

Но сын пошел в другой класс — к другой учительнице, в интегрированный класс.

— Но и там проблемы: учителя жалуются, что он авторитетный, взрослый не по годам, ставит себя выше остальных, — говорит Анна. — Может это защитная реакция. Но я надеюсь, пройдет время и все наладится…

Сын просит собаку — говорит, что кошка слишком маленькая, а нужен друг, который будет охранять. Анна пока не решается. Говорит: «Ответственность. А у меня и так страх: а вдруг я не справлюсь?».

А что сейчас?

Сейчас Анна работает. Много. Приходит в ресторан раньше всех, уходит позже. Сын — в школе, на продлёнке. Вечером они вместе делают уроки, лепят чебуреки, жарят котлеты.

— Он любит покушать, — улыбается Анна. — Гречку не ест, а мои котлеты в панировке — за милую душу. Личной жизни у меня сейчас  нет. Я, работа, сын. Ничего больше не хочу. Психолог спрашивала на тренингах: «А где ты? Где женщина? Где твои желания?». Я тогда ответила: «Мне не нужны эти приходящие и уходящие. У меня уже есть мой мужчина — сын. На всю жизнь».

Она по-прежнему отмечается в ПНД. Приходит на приёмы, сдаёт отчёты. Из органов опеки звонят — проверяют.

Она не прячется:

— Мне нечего скрывать. Я оступилась. Было тяжело. Но я поняла ошибку. Я прошла этот ад. И я знаю: всё, что не делается — к лучшему.

Когда мы прощались, она посмотрела на сына, который гонял мяч на площадке, и сказала тихо, почти шёпотом:

— Знаете, я себе поклялась. Никогда больше. Ни капли. Ни глотка. Потому что я знаю — второй раз мне ребёнка могут и не вернуть. И я не выживу. Я лягу костями, буду землю грызть, но он будет со мной. Потому что он — всё, что у меня есть.

Она улыбнулась сквозь слёзы. И пошла звать сына… Сегодня она ему обещала чебуреки и что готовить будут вместе.

Эта история — не про «ужасную мать, у которой отобрали ребёнка». Это про человека, который упал так глубоко, как только можно. И нашёл в себе силы оттолкнуться от дна. Ради того, кто смотрит на него с любовью и доверием.

Если вы сейчас в той же яме — помните: из неё можно выбраться. Не всегда одной. Но можно. Анна доказала.

Комментарий Дарьи Адамович, врио начальника инспекции по делам несовершеннолетних Борисовского РУВД, капитана милиции:

— Изъятие ребёнка из семьи — это всегда крайняя мера. И всегда — тяжёлое решение. И мы действуем не на упреждение или «для галочки». Это не так. Каждому такому решению предшествую месяцы, а то и годы профилактической работы.

Родитель получает предупреждения. Детей признают находящимися в социально опасном положении и с семьей начинают работать… Педагоги, психологи, участковые… Мы собираем комиссии, где вновь и вновь объясняем: вы на грани. И если ситуация не меняется, если ребёнок остаётся в среде, где его здоровью или жизни угрожает реальная опасность — мы обязаны вмешаться.

Никто не хочет забирать детей. Это самая тяжёлая часть нашей профессии. Но закрывать глаза на систематическое пьянство, на отсутствие контроля, на то, что ребёнок предоставлен сам себе или, хуже того, страдает от рукоприкладства, — преступно. Закон на стороне ребёнка.

При этом важно понимать: изъятие — это не приговор семье навсегда. Это шанс для родителя остановиться, пройти лечение, восстановить жильё, наладить быт. И если мать или отец действительно берутся за себя, доказывают делом, а не словами, что они изменились, — ребёнок возвращается. Такие случаи есть. И они — главный результат нашей работы.

Мы не карательный орган. Наша задача — защитить детство. А иногда защита выглядит именно так: через боль, через разлуку, через месяцы контроля. Потому что ребёнок не должен ждать, пока взрослый «созреет». Дети ждать не умеют — они разрушаются.

Поэтому каждое изъятие — это вынужденное, жёсткое, но необходимое решение. И каждое возвращение — это победа. Не наша. Семьи. Которая смогла выбраться.