Как в 1944-м 10-летняя девочка из Крупского района стала матерью для двух младших братьев и сестры
– У меня никогда не было игрушек. Вообще никаких – ни кукол, ни лоскутков, ни деревянных коников. Мои «игрушки» – это тяжелая чугунная посуда для печи, швейная машинка да 6-месячный младенец, который заходился на руках от голодного крика…
Так свой рассказ о детстве в непростое военное и послевоенное время журналисту «Минской правды» начала 93-летняя Мария Ивановна Карань (в девичестве Шинкевич). Свидетель той непростой эпохи, она и сегодня живёт в родной деревне Выдрица Крупского района.
«У нас не было названий улиц»
Выдрица – деревня, каких в Беларуси достаточно много. Но Мария Ивановна ещё помнит время, когда здесь не было даже названий улиц. И несмотря на то, что жителей было очень много, почтальон знал каждого по имени и фамилии. Приходил и говорил: «Вам письмо, Иван Петрович». И все даже по имени-отчеству сразу знали, о ком речь.
На одном конце деревни – там, где сейчас улица Колесовой, – жили Шинкевичи. Прадеды, деды, батька Марии Ивановны. На другом – на улице Слободской – Карани. Сюда Мария Ивановна пришла уже после войны замуж.
И хотя о довоенном детстве она рассказывает скуповато, так как была совсем ещё малышкой, но и в этих скупых словах – целый мир, которого уже не вернуть.
– У нас была корова, свинья, куры, овечки. Большое хозяйство держали. И огороды сажали. Всё своё было. В магазине ничего не покупали.
В семье росло четверо детей. Мария была старшей. Родители работали с утра до ночи. Жили небогато, но сытно. До войны в деревне было много домов, много народу. Две улицы – и на обеих дома стояли друг к другу очень близко.
– А тогда тридцать соток – и дом, – подчёркивает она. – И дома были большие. Народу в деревне – тьма. Детей особенно было много.
«За ночь немцы пришли в деревню»
Война ворвалась в жизнь маленькой Маши летом сорок первого. Ей было семь лет, шёл восьмой.
– Я как сейчас помню, что началась стрельба, канонада, – вспоминает она. – У нас в конце деревни была землянка, большая. И мы там все ночевали. Утром вышли, а немцы уже по улице ходят с автоматами, рукава закатанные. За одну ночь они пришли в нашу деревню.
– Страшно было?
– Да, мне страшно было глядеть на них. Сразу. А потом привыкли. Дети быстро привыкают к любым условиям.
В Выдрице установился оккупационный режим. Немцы стояли в деревне всё время – от первого дня оккупации до последнего. Гарнизоны разместились на обеих улицах. И тогда отец Марии, которого не успели призвать на фронт, отрастил длинную бороду, чтобы казаться стариком.
– Он так маскировался под немощного, – вспоминает Мария Ивановна. – Борода длинная и рыжая у него была, почти по пояс. Мне она казалась очень красивой. И эта борода, похоже, что его и спасла. Отец не попал в полицию.
«Соседние деревни сожгли вместе с людьми»
Три года Выдрица жила под немцами. Жить старались обычной жизнью. Но особенно страшно было, когда доходили вести из соседних деревень.
– Узнаж и Молодилово сожгли, – говорит Мария Ивановна. – Там кто-то заявил, что прячут раненого партизана. Немцы приехали, нашли его, согнали всю деревню и всех побили.
У семьи Марии Ивановны в Узнаже жили родственники – маминой матери сестра была там замужем. У них было двое сыновей и дочка. Сыновья с самого начала войны ушли на фронт. Родителей и сестру убили.
– Родные рассказывали, что девок наших ночью пытали, а под утро расстреляли, – тихо говорит она. – Сыновья всю войну прошли, живыми остались. Один потом приезжал сюда, к нашей тете, в гости.
И Молодилово – деревня в пяти километрах от Выдрицы. Около двадцати домов. Люди жили, работали. После расправы над жителями от деревни остались только камни фундаментов и кусты сирени по сторонам дороги. Мария Ивановна до сих пор помнит, как ходила в лес за грибами и видела это поле, поросшее сиренью.
– Той деревни нет в списке сестер Хатыни. Она маленькая была. Но мы её помним.
«Мама легла и не проснулась»
Летом 1944-го Выдрицу освободили советские войска. Мужчин призвали в армию. Ушёл на фронт и отец Марии.
Мать осталась с четырьмя детьми. Старшей Маше – десять с половиной лет. Ване – шесть. Сестрёнке – четыре. А младшему – всего полгода.
– Мама наша никогда не жаловалась, – говорит Мария Ивановна. – Ни разу не сказала, что у неё что-то болит. А тут пришла с огорода, вздохнула тяжело и говорит: «Ой, что-то я, доченька, спать захотела. Лягу, трошки полежу». Легла на кровать, к стене повернулась. Я братика всё это время на руках качала. А вскоре мамина сестра заглянула и удивилась: «Нинка что-то долго спит». Подошла, потрогала – а мама уже холодная. Заснула – и всё. Ей было всего 28 лет.
– Я хорошо помню, как брат от голода буквально заходился, – голос Марии Ивановны дрожит. – И я почувствовала: если я сейчас тоже стану плакать – мы все помрём. Я его качала, молоко ему носила… И с той минуты он для меня на всю жизнь сыном стал. Моим первым ребёнком, за которого я перед Богом отвечала.
А отцу на фронт родные тогда письмо написали, что в хате остались четверо сирот. Он приехал на несколько дней, чтобы решить, как им дальше жить.
«Бутылочку на шею – и через взорванный мост ползком»
Коров в Выдрице не было. Единственная надежда – деревня Большое Городно за речкой. Но немцы, отступая, взорвали мост. Остались только обугленные брёвна.
– Я бутылочку для молока на шею повешу и поползу на четвереньках по этим поленьям на другой берег, – рассказывает Мария Ивановна. – Мне только одиннадцать годов исполнилось. А надо детёнку молока добыть, накормить его. Но переправа ещё не самое страшное… Помню хорошо, что переберёшься на тот берег, идёшь по дороге – а вокруг погибшие немцы лежат. Чёрные, разложившиеся. С одной стороны лежат, с другой. Страх нечеловеческий. Я глаза зажмурю, иду и шепчу: «Только бы молока братику донести, только бы донести». Потому что дома он голодный кричит.
Ещё почти 6 месяцев Мария добывала молоко брату, а когда ему исполнился годик, то стала его кормить обычной едой, чем и вся себя питалась.
«Бабка научила меня всему»
Выжить помогла старая глухая бабушка – родственница тёти. Она болела Паркинсоном. Но чтобы не отдавать детей в интернат, она перешла жить в дом к детям. Пока их отец был на фронте.
– Она помогала мне. Учила, как печи топить, как еду варить. Даже как шить подсказывала.
От умершей матери осталась старая ручная швейная машинка. И маленькая Маша находила на чердаках старое тряпьё и ночами, при свече-коптилке, перешивала одежду для своих «детей».
– Для младшего – пелёнки шила, второму брату – штанишки, сестрёнке – платьица. Где что найду – перешиваю, одежду шью. А ещё бабка научила меня хлеб печь. Даже соседи и родные хвалили, казали, что мой хлеб дуже смачный был.
Зерно девочка молола на жорнах – руками, по крупинке. Муки почти не было – овсяная, грубая. Но хлеб получался смачный.
– Ещё и в школу с двенадцати лет я бегала босиком до самых заморозков. Сапог-то не было. Выскочишь на снег, ножки жжёт огнём, пробежишь до соседской завалинки, постоишь, согреешься – и дальше бежишь. А что делать? Надо было.
«После войны в землянках жили»
А ещё Мария вспоминает, что когда война закончилась, то от деревни почти ничего не осталось.
– Сразу в землянках жили, – вспоминает она. – Мужики ушли на фронт, и бабы с детьми сами землянки копали. Домов не было. А потом постепенно стали строить.
Работали на полях, на ферме. Сеяли картошку – собирались по несколько человек, запрягались и сеяли. Один день одному город сеют, на другой – другому. Так и выживали.
«Вянок за три рубля, фата из марли»
Когда отец вернулся с фронта, то долго не женился. Не приводил мачеху в дом. Пока в 1951 году Мария не решила сама выйти замуж. На свадьбу ткань для платья уже купили в Минске. А венок взяли на прокат у местного умельца Андрея. Он делал красивые венки, в которых все девчата в округе замуж выходили. Платили ему три рубля, гуляли свадьбу, а потом ему назад отдавали. А вот фату Мария сама сшила – из марли.
Свадьба была скромной. Батька овсяной муки купил. Гусей зарезали, холодца наварили. Мясо гусиное на столах было. И сами молодые тогда работали на ферме. Маша молоко сепарировала. Жених – заведовал фермой. Им выделили молока, и молодая семья масла сделала, творога, сыра. Так стол и для гостей собрали.
С мужем Иваном Васильевичем Мария Ивановна прожила 52 года. Он был строителем, прорабом. Все фермы в колхозе построил. И даже когда в 1973 году их дом сгорел дотла, они с ним вдвоём взяли топоры и сложили новый сруб – тот самый, который стоит сегодня.
«Вам это не надо знать»
А ещё Мария Ивановна вспоминает, что отец вернулся с фронта живым, но молчаливым. О войне не рассказывал никогда. На все расспросы детей – был один ответ:
– «Вам это не надо знать», – говорил. – Так страшно всё было.
А брат мужа Марии Ивановны – Фёдор, гвардии капитан, десантник, погиб в Венгрии буквально за два месяца до Победы. Письма с фронта сохранились до сих пор.
Мария Ивановна достаёт пожелтевшие конверты. На одном – красивый разборчивый почерк. На другом – письмо от ординарца, в котором тот рассказывает, как погиб капитан. Есть и наставление старшего брата младшему: «Нина, Ваня, Коля и все ребята…»
Письма с фронта от Федора и от его ординарца с сообщением о гибели, которые приходили на адрес его сестры
– Даже страшно лишний раз брать в руки, чтобы не рассыпалось, – говорит дочь нашей собеседницы – Майя Ивановна. – Такая это для семьи ценность.
Ещё один брат её отца – Степан – погиб в Ростовской области. В окружении воевали, на танках. Два месяца.
«Шестнадцать печек»
До выхода на заслуженный отдых Мария Ивановна тридцать два года отработала техничкой в школе.
И про этот отрезок жизни она также вспоминает коротко, но с теплотой в голосе:
– Вы только представьте, что в школе нашей было шестнадцать печек. И надо было их все хорошенько вытопить до восьми утра, чтобы детям и учителям тепло было. Я зимой вставала в три часа ночи. Топила, убирала. А летом их белила, полы красила, даже крыши мы сами латали. И так – 32 года.
«Он всю жизнь считал меня мамой»
К слову, младший брат, которого Мария вынянчила на своих детских руках, через всю жизнь пронёс к своей «сестре-матери» сыновнюю любовь. А умер он во сне, как и его настоящая мать. Только уже в зрелом возрасте.
– Он, как помер, мне кажется, это мой сын был. А не брат. Я долго не могла это перенести, – рассказывает Мария Ивановна.
И второй её брат умер во сне. А сестра Анна умерла два года назад в Казахстане.
Сегодня Мария Ивановна – глава многочисленного рода. У неё четверо детей, внуки, правнуки. Летом одновременно съезжаются 18 человек. Даже в доме тогда не помещаются – ставят палатки во дворе.
– Мы все вместе и такие дружные, потому что наша мать и бабушка жива, – улыбается дочь. – Это она нас такими вырастила и воспитала. И она – наш главный корень рода семьи Карань-Шинкевичей. Мы помним, что когда люди вместе, когда они едины – они сильны.
– Я всегда говорила детям, что самое ценное у вас – это ваши родные люди, братья и сёстры, – подчёркивает Мария Ивановна. – Пока мы друг друга поддерживаем, общаемся и собираемся в одном доме, жизнь продолжается. И мне приятно видеть и знать, что все испытания, которые выпали мне когда-то, были пережиты не зря. Они меня закалили, сделали сильнее – и я эту силу и мудрость постаралась передать своим детям.
Рекомендуем
