62-летняя Анна из Борисова рассказала, как потеряла дом, зрение и пенсию — и почему собирается в дом престарелых

Она согласилась рассказать свою историю — но только анонимно. Говорит, в Борисове ее хорошо знают. А может, просто стыдно, что жизнь сложилась вот так. Сегодня у Анны (имя изменено) нет дома, почти нет зрения, нет трудовой пенсии и нет чёткого понимания, что будет завтра. Есть только временный угол в отделении социальной адаптации — и мысли о том, как всё могло бы быть иначе. Она то и дело возвращается в прошлое, перебирает его, как чётки, и сама себе задаёт вопросы, на которые уже нет ответов. Как получилось, что женщина, которая работала с 17 лет, сегодня получает 560 рублей и не имеет права на трудовую пенсию? Как вышло, что дом, где она выросла, сгорел вместе с отцом — а она осталась на улице? Почему мужчина, с которым она жила, умер, а их родственники выставили её за дверь? И почему она сама говорит, что «вся жизнь не так пошла» — словно это случилось не с ней, а само по себе?

Родилась в Жодино, жила в Иркутске, но выбрала Борисов

Анна родилась в 1963 году в Жодино. Но уже в годик родители увезли её на север — в Иркутск. Там она пошла в первый класс, но долго не проучилась. Часто болела, и родители приняли решение вернуться в Беларусь, потому что климат девочке не подошёл.

— Моя мать родом была из Печей, микрорайон Борисова, а тогда был военный городок. Отец россиянин, он из-под Смоленска, откуда-то оттуда. Я вот даже не скажу, как они сошлись, — вспоминает Анна, морща лоб, словно пытаясь разглядеть в памяти то, что уже давно стёрлось.

Жилья своего у семьи не было. Снимали полдома. Напротив жил старичок, с которым подружились ее родители.

— Отец взял… как это… опекунство над ним. Ухаживал за стариком, смотрел за ним, — делится Анна. — То в магазин сходить, то есть приготовить, то прибраться. Вот так он этот дом на отца и переписал. Домишко был заброшенный, хуже сарая. Мы перестроились и перешли туда жить.

Казалось бы — обычное начало обычной жизни. Но Анна сама признаётся: если бы можно было отмотать плёнку назад, она бы многое сделала по-другому.

— Ну, если вам честно сказать, вся жизнь не так пошла, — говорит она без жалоб, скорее с какой-то усталой констатацией. — Вся. С самого начала.

Анна не плачет и не жалуется. Она просто перебирает свою жизнь, как старые фотографии — без злости, без обиды, с каким-то почти будничным сожалением.

— Вот я думаю: а где оно началось-то? Вроде бы ничего особенного не делала — жила, как все. А оглянулась — и понять не могу, где свернула не туда. Вся жизнь — не так…

— Почему никуда не поступали после школы? — спрашиваю у женщины.

— Даже уже и не помню, — она задумывается надолго, потом продолжает: — Как-то не пошла и всё. Может, никто не настоял, а я и не очень хотела. Влюбилась, короче…

А вообще, признаётся Анна, у неё была мечта.

— Хотела работать в торговле, мне это очень нравилось. И сейчас если бы вернуть то время, обязательно пошла бы учиться, в училище торговое какое-нибудь. Обязательно!

Но тогда, в 17–18 лет, это казалось неважным. Была любовь, был красивый парень, который приезжал из Казахстана…

«Парк Челюскинцев, «Супер-8» и год перезвонов по домашнему

С будущим мужем Анна познакомилась в Минске, в парке Челюскинцев. Она вспоминает это с теплотой — единственный, пожалуй, светлый эпизод в её рассказе.

— У него в Минске жила тётка. Он приехал к ней в гости. А мы как-то поехали с сестрой и её будущим мужем в Минск, в парк Челюскинцев — погулять. На «Супер-8» с ним и познакомились. Нас три человека было. А парень сестры говорит: надо, чтобы машина была укомплектована, ещё один человек нужен. Он и подсел к нам. Прокатились. Парень сестры был разговорчивый очень. Говорит: «Ты один — она одна (на меня так сказал). Ну, пошли с нами». Попили кофе, мороженое поели, погуляли по парку. Ну, слово за слово, вот так и познакомились.

Потом был год переписки и звонков.

— Ну, я ещё сразу не поехала. Год работала на «пианинке» — муж сестры там работал, и меня туда устроил. Уже мне как-то не до учёбы было. А он год приезжал сюда из Казахстана, к тётке часто наведывался. Созванивались. Телефона мобильного не было, был домашний. Он от тётки звонил, вот так и перезванивались, встречались.

«Свекровь мне прямо сказала: ты себе в Беларуси ещё мужчину найдёшь. От сына отстань!»

В 18 лет она вышла замуж и уехала в Казахстан. В Казахстане жизнь не задалась сразу. Анна вспоминает свекровь с горечью, но без злобы — скорее с недоумением:

— Вышла замуж, уехала в Казахстан. Но со свекровью не ужились. Пожила там мало, вернулась в Беларусь, в Борисов. Свекровь не хотела такую невестку. Она мне прямо сказала: «Ты себе в Беларуси ещё мужчину найдёшь, а от сына отстань». У него на Родине была девушка, родители хотели видеть её в качестве невестки, а он меня из Беларуси привёз. У нас уже ребёнок появился, а свекровь всё равно не успокаивалась — я ей всё равно не нравилась. Не знаю, я не вдавалась в подробности почему. Ну и я не захотела там жить. Отец приехал, забрал меня — и вернулись мы обратно сюда.

— Сколько вам лет было?

— 22 года. В Казахстане я прожила чуть больше трех лет. В Беларусь вернулась с маленьким сыном. С мужем мы развелись. Больше я замужем не была.

Она говорит об этом спокойно. Но потом добавляет — словно сама себе:

— Ну, всё, наверное, по-другому сделала бы. Во-первых, зря поехала в Казахстан. Осталась бы здесь — может понадёжнее человека встретила бы, жили бы с ним. А так — поехала за красивым, а вернулась с ребёнком на руках. Вот и думай теперь: где оно, то место, где я не туда свернула? Может, в тот день, когда согласилась поехать? Может, когда замуж согласилась? Я ведь тогда думала, что это на всю жизнь. Думала — любовь, и всё будет хорошо. А оно вон как.

«Работала я и на почте, потом на рынке торговала»

После возвращения в Борисов Анна жила с родителями, работала. Сына оставить было не с кем — мать и отец ещё не вышли на пенсию.

— Ребёнка некуда было девать. Все работали — а его куда хочешь. Носила соседке, бабушке Тоне, уже покойной. Она смотрела. Я ей платила, но не деньгами. Кушать что-нибудь куплю. Потом уже детский садик выбила. Ну, а сама пошла на работу: сначала на почте, потом в ресторане официанткой, а затем и на рынке — помогала торговать.

Официально — не везде. И это потом сыграет с ней злую шутку.

— На трудовую пенсию мне не хватает стажа. Я не везде официально была устроена. У людей на рынке подрабатывала, записи в трудовой не было. А теперь вот без пенсии.

Она говорит это как факт — без надрыва. Но чувствуется, что эта мысль гложет её постоянно.

— Работать. Чтобы не остаться без пенсии нормальной, — скажет она потом, когда я попрошу совета для других. И это будет, пожалуй, самый важный её совет.

«Муж звал обратно, но его мать поставила условия: либо я, либо она»

Было время, когда Анна снова ездила в Казахстан. Муж звал. Приезжал сюда, вроде согласился жить в Беларуси. Но…

— Ну, мать ему сказала: «Если ты уедешь от меня, если бросишь — я тебя за сына не буду считать». Короче, условие у них было такое: либо ты нам сын и бросаешь жену с ребёнком, либо мы даже не общаемся. Мать расплакалась, приболела. Он пожалел её — и мы опять разъехались. Звал меня обратно, но я говорю: не поеду. Я осталась здесь, он остался там.

Но отношения они сохранили. Даже дружеские.

— Он приезжал каждый год сюда, забирал сына к себе на лето туда. А потом я брала отпуск, ехала туда за ним, забирала обратно в Борисов. Тут он сразу в садик, потом в школу пошёл. Ну вот так и жили. До пожара до этого…

«Он пошёл искать спички, а газ не выключил и сам сгорел»

Пожар — это тот момент, после которого жизнь Анны покатилась под откос окончательно. Она рассказывает об этом медленно, словно заново переживая каждую деталь.

— Отец был инвалид первой группы, ноги слабые, ходил плохо. А сестра моя строила дом в Печах. Позвала помочь — поклеить, покрасить. Я поехала. Мать уже умерла, мы с отцом вдвоём остались. Тогда с сестрой поздно заработались, уже часов десять было, темно. Я говорю: поеду, папа один дома. Она говорит: позвони, что ты поедешь завтра, опять надо будет приехать, мы же не доклеили, только будешь туда-сюда ездить. Позвони, скажи ему, что у меня останешься. Что он там сам не закроется, спать не ляжет?

Анна позвонила отцу. Он сказал: «Хорошо, дочушка, смотрю телевизор, пойду чаю попью и лягу спать. Ты не едь, темно уже, оставайся».

— Ну и вот, попил чаю… — вспоминает со слезами на глазах. — Включил газ. А спичек под рукой не оказалось. Возле плиты всегда спички лежали — а тут не оказалось. Он пошёл искать по карманам. Газ не выключил. Пока искал спички, газом наполнилась вся кухня. Он зажёг спичку — и дом взорвался. Отец сгорел… Приехали пожарные. Полностью всё не сгорело, но они все осмотрели и сказали, что конфорка была включена.

Она замолкает. Потом добавляет:

— А дом отец ещё при жизни переписал на моего сына и на дочку моей сестры. Типа дарственная будет после смерти, это внукам подарок. В доме жить было невозможно, мало что осталось. Участок мы решили продать. Деньги как-то быстро закончились, и так я осталась на улице.

Она говорит «осталась на улице» — и это не фигура речи. С этого момента у Анны действительно не было своего угла.

«Двадцать лет прожила в деревне — и снова осталась ни с чем»

После пожара Анна жила некоторое время у сестры в Печах. У той дом большой, двухэтажный, места хватало. Потом познакомилась с человеком и уехала в деревню в Борисовский район.

— Там прожила 20 лет. Не работала, он работал. Ну, да, выпивали, разное бывало. Но он был толковый, работящий. Работал сторожем, подработки брал. Я ведь думала — вот оно, наконец. Дом, мужчина, жизнь более-менее. Пусть небогато, пусть выпиваем иногда, но живём же. А потом он умер — и всё, и опять я ни с чем. Двадцать лет — и как не было.

Никаких прав на это жильё у Анны не было. Она там просто жила. Не была прописана, не была собственницей. И тут же приехали две его сестры.

— Сказали: это наш родительский дом, будет у нас дача. Я съехала. Вернулась в Борисов, — говорит она. — Приехала к сестре. Она приютила временно меня. А сейчас к ней приехал жить сын с женой и тремя детьми. И сестра меня привела в это отделение…

Она говорит об этом без обиды на сестру — понимает, что та не может её оставить навсегда.

«Я почти слепая, работать уже не могу»

Сегодня Анне 62 года. У неё вторая группа инвалидности по зрению. Наследственность — у матери было плохое зрение, у отца тоже, он был практически слепой.

— Я на один глаз уже почти ничего не вижу. Практически слепая. На группе уже три года. А до этого тоже плохо видела, но к врачам не обращалась. Ну, плохо — и плохо. Думала: не одна я такая, мало ли кто плохо видит. А потом пошла к врачу. Она посмотрела: «У вас глаукома». Дала направление в Боровляны. Там мне сразу дали вторую группу.

Пенсия по инвалидности, по словам Анны — 560 рублей. Для трудовой пенсии — не хватает стажа.

— Я уже думала, пойти какой уборщицей или дворником работать. Но везде надо проходить медкомиссию. Я со своим зрением не пройду.

Она курит, хотя знает, что при глаукоме нельзя. И пить нельзя.

— Почему курите?

— А… — она машет рукой. — Вот курю почему-то. Может, от нервов. Может, от того, что жизнь такая.

Сейчас Анна временно живёт у соседки сестры, пока та в отпуске. С сыном Анна видится редко. Ему за 40, он сам без дома, «по друзьям мыкается».

— Как отношения с сыном? Неважно. Хотя нет — нормальные. Просто видимся редко. Очень редко, — с грустью добавляет женщина. — Он тоже не живёт с женой. Двое сыновей. Работает. Но какой-то ветреный: на одну работу устроится — зарплата не устраивает. На другую — график не тот. Прыгает с места на место, ничего определённого.

— Говорили ему, чтобы не повторял ваши ошибки?

— Конечно. Он и сам говорит: надоело. За 40 уже, а всё так же — ни кола, ни двора. Он ведь тоже здесь был, в центре, оформлялся. Ходил отсюда на работу. С работы — к сестре. Она его накормит, обстирает, всё как положено. А ночевать — сюда. Туда-сюда мотается. Ни там, ни здесь.

Она говорит о сыне с горечью, но без осуждения. Скорее — с сожалением. И, возможно, с чувством вины.

«Всё, наверное, по-другому сделала бы»

На вопрос, что бы она изменила, если бы можно было отмотать жизнь назад, Анна отвечает не сразу. Долго молчит. Но не говорит о том, что жалеет о разводе. Не говорит, что хотела бы вернуть мужа. Она говорит о другом — о том, что нужно было остаться здесь, в Борисове. Не уезжать. Не бросать всё ради любви, которая оказалась недолговечной.

— А вообще, я хотела работать в торговле, — возвращается она к своей мечте. — Мне это очень нравилось. И сейчас если бы вернуть то время, обязательно пошла бы учиться, в училище торговое какое-нибудь. Обязательно!

Но время не отмотать.

Я прошу Анну дать совет людям, которые потерялись в жизни. Женщинам, которые оказались в похожей ситуации. Она отвечает коротко и по делу:

— Работать. Чтобы не остаться без нормальной пенсии. Можно обратиться в это отделение социальной адаптации и обеспечения временного пребывания: здесь помогут и с документами, и с работой — кто может работать. Если надо, и группу помогут оформить. А будет работа — могут и общежитие дать.

Она говорит это как человек, который прошёл через всё. И знает, о чём говорит:

— Я уже года два, наверное, получаю помощь от нашего ТЦСОН. Есть такой территориальный центр на улице 50 лет БССР. Там раз в год дают материальную помощь таким, как я.

«Больше у меня выхода нет — поеду в пансионат»

Сейчас Анне помогают с оформлением в Дом престарелых. Она туда не хочет. Но другого выхода не видит.

Эта статья — не про Анну. Точнее, не только про неё.

Она про всех, кто махнул рукой: «Да ладно, успеется». Про тех, кто работает без трудовой и думает, что пронесёт. Про тех, кто живет в чужом доме без прав и верит, что «так сложилось — и ладно». Про тех, кто откладывает на потом учёбу, документы, планы.

Анна — это не исключение. Это зеркало. И в этом зеркале многие узнают себя — если честно посмотрят.

Её история — не приговор и не нравоучение. Это просто жизнь. Одна из многих. И если после прочтения кто-то заглянет в свою трудовую книжку, проверит документы на жильё или просто позвонит родителям — значит, статья написана не зря.

Комментарий: «Решаем вопрос о размещении в Дом престарелых»

Александр Ильеня, заведующий отделением социальной адаптации и обеспечения временного пребывания ТЦСОН Борисовского района:

— На данный момент у нас проживают одиннадцать человек: две женщины и девять мужчин. Но цифра колеблется: кто-то уходит (те, кому уже помогли с работой и жильем, документами), а кто-то приходит (большинство из мест лишения свободы). Всего в этом году обратилось за помощью 205 человек. Недавно у нас был мужчина вообще без гражданства. Ему помогли оформить вид на жительство. Приехал он сюда из Казахстана перед самым развалом Советского Союза. Но жизнь не сложилась. Он неоднократно был судим — наверное, раз десять. Вся жизнь кувырком: вышел, украл, опять сел. Последний раз отбывал наказание в Новосадах. Освободился. Вопрос о его заселении к нам согласовали, потому что родственников у него нет. Где-то в Казахстане живёт какая-то дальняя родственница — и всё. На сегодняшний день, после получения вида на жительство, мы решили вопрос с его трудоустройством, и он уехал в сельскую местность, где живет и работает.

Что касается Анны — пока предоставили ей временное проживание. Если всё сложится хорошо, будем решать вопрос о её размещении в Доме престарелых. Собираем документы. Но есть ряд нюансов: когда-то, на заре молодости, она была лишена родительских прав. Пока эти документы восстановятся, пока мы изыщем их в архивах, пройдёт немало времени.

С пропиской у неё были проблемы. Мы решили этот вопрос — оформили временную прописку по нашему адресу. Паспорт у неё есть. Привела её к нам родственница, чтобы она получила хотя бы временное проживание.