24 полета над Сталинградом под огнем – история летчика из Беларуси, который читал ультиматум Паулюсу

Уроженец советской Беларуси, летчик-фронтовик Лев Овсищер воевал в годы Великой Отечественной войны в ее ночном небе, летая на легком бомбардировщике У–2. Дважды смерть была в шаге от нашего героического земляка. Первый раз — весной 1943–го под Курском, когда очередной ночной боевой вылет завершился вынужденной посадкой в тылу врага. Спаслись и летчик, и штурман только благодаря выдержке, профессионализму и редкой удаче. Второй — летом того же года, в небе над Киевом, когда на крутом вираже поток ветра вырвал из планшета Овсищера пакет с боевым распоряжением. От военного трибунала Льва Овсищера спасло только заступничество командира дивизии, защитившего отважного летчика.

Примечательно, что именно наш земляк летчик Лев Овсищер, был инициатором и лично выполнил 24 ночных полета над окруженной немецкой группировкой под Сталинградом. Во время которых он не только разбрасывал листовки, но и по-немецки проговаривал в динамик текст советского ультиматума.

Из личных воспоминаний Льва Овсищера

«17 января 1943 года мы получили задание прочитать ультиматум над командным пунктом фельдмаршала Паулюса. Мы вылетели ночью, набрали две тысячи метров и стали снижаться по кругу. С тысячи метров я стал говорить в микрофон текст ультиматума по-немецки: «Внимание! Внимание! Обращение к немецким солдатам и офицерам, окруженным в районе Сталинграда!»

Исторический факт, что эта своеобразная боевая работа Льва Овсищера дала положительные результаты, окончательно деморализовала врага и способствовала капитуляции. И это немецкий фельдмаршал Паулюс признал лично.

Но, к сожалению, за эти боевые вылеты, сопряженные со смертельным риском, Лев Овсищер не был награжден, если не считать благодарности от начальника Политического управления Донского фронта.

Бытует и версия, что наш земляк по указанию Константина Рокоссовского, командовавшего тогда Донским фронтом, представлялся к званию к Героя Советского Союза, однако документального подтверждения этому не найдено.
Наш же нынешний рассказ о Льве Петровиче Овсищере будет на основе его личных воспоминаний.

 Из воспоминаний Льва Овсищера о начале боевого пути

Первые неуверенные боевые вылеты, впервые испытанное чувство грозящей тебе настоящей смертельной опасности, первые успехи в бою — одним словом — целый калейдоскоп впечатлений. Когда я прибыл на фронте мне еще не исполнилось двадцати двух лет. Помню, как в декабре месяце на наш аэродром в Спас-Загорье был совершен налет немецкой авиации. Это дикое ощущение беспомощности и страха у сильных мужчин, распластавшихся на земле под разрывами бомб. Как раз накануне я провел беседу со своими подчиненными о инициативе и смелости в бою, и невольно себе представил их иронические улыбки и смешки после авианалета по поводу того, как комиссар, не поднимая головы, лежал под бомбежкой, уткнувшись лицом в снег. В перерыве, между очередным заходом немецких бомбардировщиков, я вскочил и бросился к самолетам, стоящим на опушке леса. Залез в кабину одного из них, и из турельного пулемета открыл огонь по немцам. Следующий заход немецких самолетов пришелся уже на самолетную стоянку, а не на взлетную полосу. К счастью, потери оказались незначительными.

При разборе в штабе я получил выговор от комполка Меняева за ненужную инициативу, позволившую противнику открыть место стоянки наших самолетов. Вот тебе и личный пример…

Первые вылеты полка сопровождались очень высокими потерями. Мы только учились воевать.

Зимой сорок второго мы оказывали поддержку группе войск генерала Ефремова, сражавшейся под Вязьмой в немецком тылу. Речь идет не только об ударах с воздуха по немцам. Мы также доставляли войскам, находящимся в окружении, боеприпасы и продовольствие, вывозили раненых. Первый полет в район окружения было решено произвести днем, и вот, две эскадрильи в боевом порядке «клин звеньев» вылетели на задание.

Небольшая высота полета наших самолетов, малая скорость, сомкнутый боевой порядок открывали в дневное время заманчивую возможность не только для истребителей и зенитных точек противника, но и для всех остальных огневых средств. Мы этого опасались еще до вылета, а когда появились над линией фронта, наши предположения стали реальностью. С земли по нашим самолетам открыли огонь все кому не лень. Красочный фейерверк очередей крупнокалиберных пулеметов, зенитных снарядов, автоматов и множества одиночных винтовочных выстрелов встретил нас на переходе линии фронта и сопровождал на протяжении всего полета над территорией, занятой немцами.

Наша первая эскадрилья, ведомая опытным командиром Пуйловым, несмотря ни на что, летела к заданной цели. Вдруг, с резким креном пошел к земле подбитый самолет старшего лейтенанта Елина. Пулеметная трасса прошила его кабину. Вскоре был сбит еще один наш самолет. Наши надежды, что за линией фронта огонь ослабнет, были напрасными. В этом аду мы, следуя за своим командиром, маневрируя среди шквального огня, дошли до намеченного района и выполнили задание.

Вслед за нами шла вторая эскадрилья старшего лейтенанта Бредова. Не выдержав огня с земли, он растерялся. Когда же появились вражеские истребители, сбившие два самолета в его эскадрилье, Бредов развернулся на обратный курс и, не выполнив боевого задания, привел свою группу на аэродром. До этого Бредов считался хорошим летчиком и опытным командиром. Но в том вылете он «сломался». Возвращение эскадрильи Бредова, не выполнившей задание, было ЧП, взволновавшее не только летчиков полка, но и командование дивизии. Вначале Бредов был уверен, (или во всяком случае надеялся), что его решение не рисковать, как он объяснил, эскадрильей самолетов и летным составом поймут и не осудят слишком строго. Но его действия расценили как трусость, и тогда он совсем растерялся.

Ночью предстояло выполнить ту же задачу, но уже не в боевом порядке эскадрильи, а самостоятельно каждому экипажу. В ночном полете летчик может маневрировать свободно, по своему усмотрению. Все ждали от Бредова, что в этом полете он выполнит задачу, как и подобает командиру, но, увы… Вскоре после взлета, под предлогом, что на самолете неисправен мотор, он вновь вернулся назад. Утверждения техников и инженера эскадрильи об исправности мотора он отвергал и вылетать категорически отказался. Командир приказал вылететь на этом самолете другому летчику и тот выполнил задание успешно. Бредова отстранили от командования эскадрильи и отдали под трибунал. Его осудили на три года, с отбыванием наказания на передовой в пехоте.

Трудно сказать, как бы он повел себя в пехоте, но командование его пожалело и отправило в тыл на должность инструктора в летном училище. Больше проявлений трусости или отказа от выполнения боевого вылета в нашем полку я не помню. А вот проявления истинного героизма и самопожертвования не были редкостью.

Мне приходилось много летать с командиром звена Федором Масловым. Человек невысокого роста, скромный до наивности, всегда подкупающе простой и какой-то незаметный, он сразу после знакомства вызывал уважение, доверие и симпатию. Маслов был не только отличный летчик, выполнивший сотни сложных успешных боевых вылетов, но и надежный верный друг, на которого можно положиться в любой ситуации. В 1944 году, в Белоруссии, Маслова тяжело ранило. В госпитале ему ампутировали ногу, но уже через несколько месяцев он появился в полку, с протезом на ноге, и стал требовать, чтобы ему разрешили летать. Комиссия проверила его технику пилотирования, и когда все убедились, что летных качеств он не потерял, Маслова допустили к полетам. С протезом он летал так же отлично, так же мужественно, как и раньше, справляясь с любым заданием.

Хочу рассказать об одном из вылетов в феврале 1942 года. Западный фронт. Получен приказ доставить боеприпасы группе генерала Ефремова. Задача не из легких, как говорится — со многими неизвестными. Где-то в лесах под Вязьмой было подобрано место для посадки самолетов. Где точно — неизвестно, указали только примерный район, самолеты там еще не садились, и насколько площадка пригодна для приема авиации — сказать никто не мог. Его предстояло отыскать по условным сигналам костров. Непосредственной связи с окруженными у нас не было, следовательно, уточнить специальные, волновавшие нас, авиаторов, вопросы, было невозможно. А вопросов накопилось много: направление и сила ветра, подходы на посадку, качество грунта, возможные препятствия и неровности на взлете и посадке, длина взлетной полосы, сигналы ухода на второй круг, и так далее… Но приказ дело святое. Проложили маршрут по карте, произвели штурманские расчеты. Перед наступлением темноты с интервалом в две минуты самолеты поочередно оторвались от снежного поля и ушли на запад к цели. Стояла тихая безлунная ночь. Без особого труда мы нашли посадочные костры. Осмотрелись по сторонам, вглядевшись в контуры площадки, чтобы определить направление посадки. Но что это?! Примерно в 3–5-километрах — еще одна группа костров, таких же по конфигурации! Стало ясно, что нас ждет немецкая ловушка! Но какие костры — наши?

Никто не знал, куда садиться. К району подходили самолеты двух полков, летая от одних костров к другим, экипажи пытались тщетно прояснить ситуацию. Был предусмотрен еще дополнительный сигнал ракетами, но с двух площадок взлетел идентичный, обусловленный в приказе, набор ракет! Снизились до бреющего полета, но в темноте нельзя определить что-то по фигурам людей. В бесплодных попытках найти своих прошло 15–20 минут. В воздухе скопилось уже столько самолетов, что возникла реальная угроза столкновения. Что делать?! Неужели возвращаться, не выполнив задания?

Вдруг кто- то из наших, просигналив огнями АНО (аэронавигационные огни на крыльях и хвостовом оперении самолета, прим.), сделал разворот и начал заходить на посадку. Экипаж решил рискнуть. Это было спасение для всех. Севший определит сразу, кто внизу. Но какой ценой? Вдруг внизу немцы? Самолет приземлился и с включенным мотором остановился на краю площадки. К самолету приблизились фигуры людей. Кто они? Самолет разворачивается, газует, пытаясь взлететь, но лыжи застревают в глубоком снегу, и набрать скорость не удается. Потом — трассирующая очередь из турельного пулемета, и многочисленные автоматные трассы в ответ. Под нами, на земле, завязалась неравная схватка двух мужественных летчиков с группой немецких солдат. Мы не могли существенно помочь нашим героям. Бомбовой нагрузки в ту ночь мы не несли, все были под завязку нагружены боеприпасами и продовольствием. Кто-то из наших, снизившись, начал поливать немцев пулеметным огнем, остальные пошли на посадку к своим, ожидавшим на другой площадке. Вскоре севший к немцам самолет загорелся, но его пулемет еще некоторое время отвечал на вражеский огонь. Экипаж погиб, пожертвовав собой, чтобы подарить остальным жизнь и обеспечить им выполнение боевого задания. Возвратившись в полк, мы узнали имена погибших летчиков. Это были старший лейтенант Яков Феклин и лейтенант Лобачев… Вечная им память!

 О боевых наградах Льва Овсищера

Своей первой, и сразу значимой награды, летчик Лев Овсищер удостоился в 1942 году. Читаем в наградном листе на него:

«В боевой работе неутомим. Находчив, отлично выполняет боевые задания по бомбардированию живой силы, техники и объектов врага. Имеет 54 боевых вылета ночью. Неоднократно попадал в лучи прожекторов и под сильный обстрел противника, но всегда хладнокровно и настойчиво отыскивал цель и поражал ее.
Своим личным примером храбрости и настойчивости в отыскании цели завоевал боевой авторитет среди всего личного состава полка».

И из воспоминаний Льва Овсищера о боевых вылетах с ультиматумом войскам Паулюса

На высоте 1200–1300 метров убирался газ, и самолет почти бесшумно планировал к заданному району. Самолет «встает в мелкий вираж», и мы начинаем передачи.

«Ахтунг! Ахтунг! Ан ди ин раум фон Сталинград айнгекесельтен дойтшен официрен унд зольдатен!» — «Внимание! Внимание! К окруженным в районе Сталинграда немецким солдатам и офицерам!» — разносилось в морозном ночном небе. Текст сначала передавался на командный пункт фельдмаршала, а затем — многократно — окруженным в разных точках кольца окружения. Сначала, как правило, было тихо. Пока читаю текст, самолет, виражируя на малых оборотах мотора, постепенно теряет высоту. 700… 600… 500… метров под нами. На этой высоте начиналось! Трассы «Эрликонов» прошивали воздух рядом с нами. Очнулись гады!

Кричу им в динамик — «Нихт шиссен, зонст варфе их бомбен ап! (Не стреляйте, иначе бросаем бомбы!)», и пытаюсь успеть дочитать ультиматум — «Гибт ойх гефанген (Сдавайтесь в плен!)». После этих слов с земли открывался шквальный огонь — разрывы зенитных снарядов, пулеметные и автоматные очереди. Такой фейерверк, что мог украсить любой праздник. Приходилось давать полный газ и со снижением, «с прижимом», уходить из зоны обстрела на бреющем. Выходим в безопасное место. Снова набираем высоту и отправляемся в «гости» к другим немецким частям, пусть и они послушают. Там та же самая история — смертельный огонь. К командному пункту Паулюса возвращаемся во второй половине ночи, и тогда зачитываем ультиматум вторично.

А нас уже немцы ждут. Домой возвращаемся, фюзеляж как решето. Помню, как на высоте 300 метров огнем «Эрликона» была разбита наша установка, так пока техники пару дней ремонтировали усилитель и самолет, мы выспались и отдохнули.

Всего совершил 24 вылета в качестве «воздушного парламентера», вместе со сменявшими друг друга летчиками Масловым и Ляшенко провели почти семьдесят передач.

Как мы остались целыми в этих полетах? До сих пор трудно в это поверить…

Каждый такой вылет я могу сравнить, только с канатоходцем, идущим под куполом цирка без страховки по канату, с завязанными глазами.

Справочно об ультиматуме. И как развивались события

Текст ультиматума командующему немецкой группировкой был составлен на русском и немецком языках на бланке представителя Ставки Верховного Главнокомандования генерал-полковника артиллерии Николая Воронова. Помимо Воронова, ультиматум подписал и командующий войсками Донского фронта генерал-лейтенант Константин Рокоссовский. 

Немецко-фашистскому командованию предоставлялась возможность предотвратить катастрофу, нависшую над окруженными войсками. Здравый смысл должен был подсказать ему единственное разумное решение — принять условия капитуляции. Но.

8 января 1943 года, в назначенное время советские парламентеры вышли из блиндажа и с развернутым белым флагом направились к немецким позициям под громкие звуки трубы. С вражеской стороны навстречу им никто не вышел. Более того, был открыт автоматный и минометный огонь. Нашим парламентерам пришлось вернуться. Так попытка Советского командования проявить гуманность к попавшему в критическое положение противнику не увенчалась успехом. Грубо нарушая международные правила, а также и нормы воинской чести, гитлеровцы открыли огонь по парламентерам.

Но, несмотря на срыв переговоров, Ставка Верховного Главнокомандования порекомендовала еще раз попробовать передать ультиматум немецкому командованию. Утром 9 января та же группа парламентеров на южном участке окружения предприняла попытку передать документ. На этот раз события развивались несколько иначе.

Сам Воронов так описывал эти события: «Утром наши парламентеры благополучно добрались до проволочных заграждений противника, и в условленном месте были встречены немецкими офицерами, которые потребовали предъявить им пакет. Майор Смыслов категорически запротестовал и потребовал направить его туда, где он лично может вручить пакет немецкому командованию.
Однако, через некоторое время нашим парламентерам объявили, что командование немецких войск отказывается принять ультиматум, содержание которого уже известно из объявления, сделанного русскими по радио. Нашим парламентерам снова завязали глаза, вывели за немецкие проволочные заграждения с гарантией безопасности. С развевающимся белым флагом они благополучно дошли до своего переднего края».

После доклада командования Донского фронта об отклонении противником ультиматума, из Ставки пришло пожелание успеха в решении данного вопроса при помощи оружия.

О цене Победы в Великой Отечественной войне. Из воспоминаний Льва Овсищера

2-го мая 1945 года для нас война закончилась. 8-го мая комполка поручил мне выехать с группой летчиков на «экскурсию» в поверженный Берлин. Подошли к Рейхстагу, а там такая же группа «экскурсантов» из моего бывшего 45-го полка. Обнимались, радовались, поздравляли друг друга с Победой, делились последними новостями. Вдруг кто-то мне сказал — «Старостин погиб, вместе со штурманом Левшиным…В последнем вылете полка… Из зенитки попали…».

Капитан Старостин, командир звена, был со мной рядом с сорок первого года. Во время войны он получил серьезное ранение, ему покалечило ногу, но он продолжал летать. Ходил хромая, волоча перебитую ногу, но летал на боевые до последнего дня. Вспомнил я, как сидели под Москвой, в землянке со Старостиным и летчиком Викторовым, и мечтали дожить до победного дня. И вот я жив, а ребят моих нет… Было очень тяжело в эти мгновения вспоминать тех, кто не дожил.

Под Курском, с Борисом Обещенко мы сели на вынужденную посадку в немецком тылу и уходили, отстреливаясь, от немецкой облавы с собаками. И когда уже казалось, что наступила последняя минута нашей жизни, Борис сказал —«Прорвемся, комиссар! Еще по Берлину погуляем!» Борис погиб, а я стою на ступенях Рейхстага…