Как белорус собрал коллекцию из более чем 100 полицейских фуражек со всего мира
В справочниках по коллекционированию собирание головных уборов стыдливо прячут под редким термином «капеофилия». Официальной классификации этот вид страсти почти не поддается, балансируя на грани этнографии, истории костюма, фалеристики и серьезной униформистики — науки о мундире и знаках различия. Но когда переступаешь порог рабочего кабинета Олега Константиновича, сухая терминология отступает…
Почти полторы сотни лакированных козырьков, сияющих кокард и строгих тулий из всего мира пристально и почти в упор смотрят на тебя со специально сваренных металлических стеллажей и деревянных полок. Здесь соседствуют жандармы из комедий с Луи де Фюнесом, суровые американские рейнджеры, британские констебли и отечественная милиция эпохи ранних девяностых…
Мы поговорили с Олегом Константиновичем о том, как ультиматумы жен двигают мировую торговлю антиквариатом, почему белорусская таможня — самый внимательный зритель его коллекции и по каким признакам можно вычислить настоящего морского волка.
— Олег Константинович, наука называет ваше увлечение мудреным словом «капеофилия». Как человек, отдавший десять лет органам прокуратуры, дошел до жизни такой?
— Если бы мне в годы службы сказали, что я стану «капеофилом», я бы, наверное, воспринял это как изощренное оскорбление при исполнении (улыбается). Все началось гораздо прозаичнее. После десяти лет в прокуратуре у меня на память осталась собственная форменная фуражка. Лежала себе мирно на подоконнике в кабинете как символ закрытого гештальта. Потом заглянул коллега, перешедший в другое ведомство, и вручил свою: «Пусть и эта у тебя лежит». Третью подарили просто как сувенир.
А в 2016 или 2017 году судьба свела меня с бывшим сотрудником МВД из Могилева. У него в рабочем кабинете хранилось уже около двадцати экземпляров. Меня зацепил сам подход: не просто случайные вещи, а системность. И тут вмешался главный двигатель мужского коллекционирования — семейный быт. Товарищ увольнялся, а супруга на пороге дома поставила условие: «Или я, или твои фуражки. Домой это не вези». Он позвонил мне: «Константинович, выручай, распродаю». Так ко мне перекочевала база его собрания, а следом проснулся охотничий азарт.
— И вы вышли на большую воду международных аукционов? Говорят, там свои законы…
— О, ночные бдения на eBay — это отдельная глава биографии! Сидишь в темноте, делаешь ставки, перебиваешь чьи-то лоты за секунду до закрытия… Но самое смешное, что география меняется, а жены у полицейских везде одинаковые. Начал я выкупать по два-три лота у продавцов из Германии, Франции и Великобритании. Смотрю, а у них ассортимент не заканчивается. Списались, разговорились. Оказалось, немец с севера Германии, из-под Ростока — бывший полицейский еще старой восточногерманской закалки — выходит на пенсию. И фрау ему сказала слово в слово то же, что и могилевская супруга моего приятеля!
Когда зарубежные коллеги узнали, что я из Беларуси и собираю полноценную коллекцию, сработала удивительная корпоративная солидарность. Никакого капиталистического хищничества: немец просто упаковал и прислал мне десяток отборных лотов без предоплаты. Я их отсмотрел и перевел деньги. Чистое джентльменское доверие.
А с французом вообще вышла история в духе лучших комедий. Он прислал мне практически всю линейку французских кепи — да-да, тех самых, с высокой цилиндрической тульей, в каких щеголял Крюшо в фильме «Жандарм женится». Открываю огромную коробку, а на дне лежит тяжелый мотоциклетный шлем французской полиции. Я точно помню: не покупал! Пишу ему: мол, месье, вышла ошибочка, шлем не мой, видимо, по ошибке ко мне попал, но вещь шикарная, готов доплатить, мы чужого не национализируем.
А он отвечает: «Никакой ошибки, это личный презент белорусскому коллекционеру от французского коллеги». Так, благодаря международному профсоюзу отставников, за полгода я собрал костяк из более чем ста головных уборов.
— А как же отечественный рынок? Можно ли в Беларуси просто обменяться с коллегами по цеху или найти раритет на барахолке?
— Рынок капеофилии в Беларуси — понятие настолько эфемерное, что его не видно даже в микроскоп. Для человека с улицы всё, что стоит у меня на полках, — это просто «шапки». Заходит иной гость, окидывает взглядом стеллажи и выдает: «Ну и зачем тебе столько шапок?». Я всегда вежливо поправляю: «Шапка — это у тебя в прихожей на гвоздике висит. А здесь — форменные фуражки!». Это понимать надо. Молодежи сегодня вообще не до собирательства материальной истории, у них весь мир умещается в смартфоне.
Наше хобби — удел людей за сорок, причем почти стопроцентно бывших служивых.
У меня в коробках лежит приличный запас дублей, специально брал под обменный фонд. Но, как оказалось, меняться особо не с кем. Единственным серьезным партнером стал отставной полковник из Лиды. Вот он — настоящий академик униформистики: на пенсии времени вагон, поэтому он досконально изучил, в каком году какой кант поменялся и когда какую пуговицу утвердили. Поскольку он собирал армейскую тему, а я — строго правоохранительную, у нас сложился идеальный бартер.
Что касается блошиных рынков — забудьте. Если у старьевщика между самоваром и стоптанными башмаками заваляется старая фуражка, она будет в таком плачевном состоянии, будто в ней картошку копали, а цену заломят как за шапку Мономаха. Впрочем, случаются и курьезы. Как-то зимой на рынке покупал обычную снеговую лопату, смотрю — у продавца на прилавке в снегу лежит фуражка. Пригляделся: да это же головной убор действующего сотрудника КГБ! Спрашиваю продавца: «Ты хоть понимаешь, чем торгуешь?». Мужик как услышал аббревиатуру, так прямо в коленях и присел, с лица спал: «Забирай ради бога!». В итоге отряхнул он ее от снега, спрятал в пакетик и еще на лопату скидку сделал, лишь бы я поскорее ушел.
— Кстати, о бдительности органов. Когда к вам из-за рубежа десятками полетели посылки с полицейской атрибутикой стран НАТО, у белорусской таможни вопросов не возникло?
— С таможней у нас сложились почти родственные отношения! Поначалу я просто замечал, что коробки приходят со следами вскрытия, аккуратно заклеенные скотчем «Белпочты». Таможенники люди системные: видят, что одному и тому же гражданину с пугающей регулярностью идут головные уборы. Наконец не выдержали, позвонили: «Олег Константинович, мы тут ваши посылки открывали, смотрели… Объясните, что вообще происходит? Зачем вам столько?». Я посмеялся: «Я вижу, что смотрели! Коллекцию собираю, приезжайте на экскурсию».
По закону ко мне не подкопаешься: лоты стоили копейки, в лимиты — сначала в 250, а потом и в 25 евро — я аккуратно укладывался. Главный секрет в том, что у меня 95 процентов экспонатов — принципиально б/у. Мне не нужен мертвый складской новодел, мне важна история: чтобы внутри на подкладке стояло клеймо участка, была выведена ручкой фамилия констебля или офицера, который в ней по улицам ходил. А раз вещь ношеная, то и таможенным пошлинам как товар не подлежит.
Единственное, о чем меня строго предупредили таможенники: «У вас много отправлений из Германии. Смотрите, чтобы никакой свастики и Третьего рейха!». Но тут наши принципы совпадают абсолютно. У меня оба деда сложили головы на фронте в первые же месяцы Великой Отечественной.
И пусть немецкая форма тех лет с точки зрения эстетики и качества сукна сделана безупречно, а в интернете за ней охотятся толпы перекупщиков — для меня эта тема закрыта.
— А какие экземпляры в таком случае составляют предмет вашей особой гордости — и по редкости, и по цене?
— Из постсоветского пространства жемчужина собрания — генеральская фуражка бывшего заместителя министра внутренних дел Украины, еще дореформенной эпохи. Настоящая, не бутафорская, с богатым шитьем. Есть интересная российская штабная фуражка времен реформы, когда форму МВД разрабатывал Валентин Юдашкин: совсем другое лекало, аккуратная невысокая тулья — ушли от старых советских «аэродромов».
Если же говорить о мировой географии, то проще и дешевле всего собирать современную Германию: там после объединения часть земель осталась в традиционной зеленой гамме, часть перешла на темно-синюю, а отличаются фуражки в основном земельными кокардами. Предложений — море. Полная противоположность — Испания, где в каждой провинции у муниципальной полиции такой полет фантазии в крое, что диву даешься.
А вот самые «кусачие» по ценам и сложные в добыче — американцы и австралийцы. В США полицейская фуражка с номерным знаком участка — это сакральный символ государственной власти, в свободном бытовом обороте их почти нет, а ценник стартует от ста долларов без учета сложнейшей логистики. Но рекорд поставила Австралия. За полноценную фуражку австралийского копа просили 350 евро — тут уж моя внутренняя «жаба» наложила вето. Решил тогда хотя бы кокарду от нее выторговать на аукционе: красивейшая вещь, массивный металл, кенгуру со страусом эму держат щит. Дошел в торгах до 80 евро и остановился, решив, что за кусочек металла это уже перебор. Лот в итоге ушел за 220 евро!
— Говорят, за скромным внешним видом некоторых уборов скрываются целые детективные или инженерные истории?
— Именно поэтому я их и собираю! Униформа — это зеркало менталитета и истории технологий. Вот, например, стоит у меня изящная женская фетровая шляпка из Великобритании. Я когда ее на аукционе выкупал, все недоумевал: чего так дорого дерут за кусочек фетра с клетчатой лентой? Пришла посылка, беру в руки, стучу по тулье — а под мягким фетром скрывается жесткий бронепластик! Настоящий защитный шлем, замаскированный под дамскую шляпку. Почему? Да потому что рядовой британский «бобби» традиционно выходит на патрулирование без огнестрельного оружия — только с дубинкой, наручниками и газовым баллончиком. Голова — самое уязвимое место, вот инженеры и совмещают вековые традиции с техникой безопасности.
Та же история со старинными пожарными касками — они ведь тоже часть системы МВД во многих странах. У меня есть шикарный медный шлем времен СССР и редкий никелированный — такие полагались исключительно музыкантам пожарных духовых оркестров. В одном колхозе я вообще видел, как в дореволюционной пожарной каске трактористы солидол хранили — сердце кровью обливалось! А рядом на полке лежит голубой пластиковый шлем пожарного из Новой Зеландии, почему-то сделанный в Канаде.
Знаете, почему весь мир в итоге отказался от красивой латуни и перешел на скучный пластик? Из-за тотальной электрификации! Когда при тушении пожара сверху падает оборванный провод под напряжением, металлическая каска превращается в электрический стул. За каждой деталью кроется опыт, написанный кровью.
Или взять советский ВМФ. Есть у меня белая офицерская фуражка времен Союза — вся потертая, со следами бурной жизни. Зашел в гости настоящий морской офицер, взглянул на нее и вынес вердикт: «Фуражка стопроцентно уставная, подлинная, но носил ее не моряк, а кто-то штабной!». Я удивился: почему? А он смеется: «Потому что у настоящего флотского офицера уставная фуражка всегда лежала в шкафу в идеальном состоянии — мы ее надевали два раза в год на смотр строя! А в город шили себе на заказ лихие «аэродромы», которые часто теряли, дарили или топили».
Вот вам и живая история, которую ни в одном учебнике не прочитаешь.
— Отдельная полка у вас посвящена Беларуси. Какой период в отечественной униформистике вызывает у вас наибольшую улыбку?
— Безусловно, начало девяностых! Есть у меня уникальный экспонат — милицейская фуражка тех лет, которую в профессиональной среде ласково прозвали «шушкевичкой». Специфическая высокая форма, но главное — материалы. Я сам в те годы служил и отлично помню эту реформу. В стране дефицит, форму шили из самой дешевой синтетики, которую милиционеры прозвали «стекляшкой». Летом в ней жарко, зимой холодно, на фуражке — дубовый дерматин, под которым голова преет нещадно. Но самое комичное происходило через пару-тройку месяцев носки: ткань на брюках вытиралась и начинала зеркально лосниться. Идет по улице участковый: сам опрятный, подтянутый, при галстуке, а задница сияет на солнце, как начищенный таз!
С эстетической точки зрения — худшая форма в нашей истории, но как артефакт эпохи — бесценна. Зато сегодня у нас есть очень достойные образцы: например, парадная форма Следственного комитета со светлыми кителями смотрится по-европейски стильно, да и редкие фуражки фельдъегерской службы или роты почетного караула радуют глаз.
— При таком богатстве фактуры не возникало желания выйти из «кабинетного подполья» и устроить настоящую музейную выставку?
— Мысли такие бродят давно. Тем более что технологии сегодня позволяют сделать фантастические вещи: представьте стенд, где на подставке лежит оригинальная фуражка, а под ней проецируется лазерная голограмма полицейского соответствующей страны и эпохи в полном обмундировании! Но я перфекционист.
Привезти в музей шесть баулов и вывалить их на витрины со словами «смотрите, как много» — это профанация.
Чтобы коллекция заговорила, ее нужно тщательно каталогизировать, атрибутировать каждый предмет по годам, землям и ведомствам, написать к каждому экспонату живую историю. А это колоссальный труд и уйма времени, которого пока не хватает даже на то, чтобы банально смахнуть пыль с сотни козырьков. Домой же перевезти архив для спокойной работы не могу — супруга в этом вопросе полностью солидарна с женами немецких и могилевских полицейских!
Поэтому пока коллекция живет в моем рабочем пространстве, ждет своего часа и напоминает банальную истину: под каждой фуражкой когда-то билась человеческая мысль и кипела настоящая служба.
