«В твой дом пришли чужие люди» – воспоминания 97-летней жительницы Западной Беларуси
Марии Кирилловне, в девичестве Можейко, 97 лет, она абсолютно в здравом уме, до сих пор на ногах, правда, признается – тяжело уже. Много лет женщина прожила в Минском районе, но в силу своего физического состояния (оно и понятно – возраст), сейчас живет у дочери, которая и сама уже давно пенсионерка, в Гродно.
Родом бабушка из Мостовского района Гродненской области – той самой, западной части нашей страны, которая по условиям Рижского мирного договора в 1921 году отошла Польше, а в 1939-м воссоединилась с БССР.
– И слава Богу, – вспоминает о воссоединении, и, как она сама выражается – приходе Союза, Мария Кирилловна. – Союз пришел – радости было не передать сколько. Это когда нас освободили. Свои пришли – так тогда взрослые говорили. На родном языке стало можно разговаривать, не таясь, а говорили мы все на «трасянке» тогда, и называли это «па-роднаму». А страх, связанный с языком, для моей семьи был самым большим, ведь нас, детей, родному языку обучали – родители были грамотными. Но разговор «па-роднаму» я только дома и слышала: придут бабы из деревни к нам в хату с прялками, тянут нитку эту бесконечную при тусклой лучине и шепотом переговариваются, чтоб случайно не услышал никто и старосте не донес.
– Когда росла – «па-роднаму» говорить запрещалось, только на польском. В школу пошла – вся учеба на польском. Учительница-полячка то ли из-под Варшавы, то ли из самой Варшавы приехала – не помню точно. Молоденькая совсем была, идейная, в шляпке ходила, и повторяла постоянно, что бросила дом и приехала сюда из культурного места нас, черноту, учить. Так вот она, когда слышала хоть слово не на польском – била детей длинной деревянной указкой. Но не только того, кто сказал, а весь класс, чтобы дети и сами друг другу говорить не на польском запрещали. Кормить учительницу, кстати, должны были местные жители. Помню, в школе она назначала детям, кто какие продукты должен принести: кто-то – несколько яиц, другой – сала. Курицу иногда просила, овощи, яблоки – свежие в сезон или квашеные. Жила она в самой богатой хате в деревне. Вообще, поляки, которые у нас в деревне расквартированы были – все сами себе хаты и комнаты в них выбирали, и всех их кормили жители, отказаться местным жителям нельзя было. Не знаю только, платили им что или нет.
– Семья наша, все соседи, да и вообще все близлежащие деревни – все православные были, католичество мы не приняли. Как поляки пришли – православную службу служить запретили. Батюшка наш местный, тата мой рассказывал, сперва пытался правду найти, ходил к старосте, ездил просить в Свислочь, Лунно (крупные деревни в паре десятков километров от Гродно, для местных того времени, фактически, культурные столицы), а потом пропал. Куда делся – никто так и не узнал. Фестов (народных гуляний, приуроченных к крупным православным праздникам) не было тогда, они потом появились уже.
– Так коммунисты ведь атеистами были, – возражаю я Марии Кирилловне.
– Оно-то так, – соглашается бабушка, – когда я потом замуж вышла и в город переехала, поняла это все. Но до этого, в войну и после, никто нам в деревнях на службы ходить не запрещал. Поляков прогнали – и в церкви снова православный батюшка служить начал, правда, другой уже (но и ему не повезло, в войну расстреляли немцы). И мы, тогда молодые совсем, и на службы ходили и фесты ладили. А взрослые настолько бояться перестали, что даже в Гродно пару раз выбирались, на базар: свое продать, обувки купить или ткани. А при поляках очень боялись, большой страх был куда-то ехать, а уж в большой город тем более – напряженная обстановка была, будто в твой дом пришли чужие люди и завладели им, а тебе выделили закуток за печкой: сиди там тихо, молчи и не высовывайся – так было при поляках.
– Крёстный мой образованный был мужчина, – не так как вы теперь, все с несколькими университетами, но по тем временам – очень. Семинарию закончил, и жена такая же умная у него была, учительница. Но, как поляки пришли – ее от учительствования отстранили, полячку прислали, про которую я говорила уже. Книг очень много у них дома было, мужики со всей деревни собирались в его хате «на вечерины», мой тата тоже постоянно к нему ходил. Не знаю, что какие они там разговоры вели, но в один день пришли к нему с обыском. Меня тата отправил, помню, говорит – беги, посмотри, что там творится, ты дите – тебя не должны тронуть. Побежала я в другой конец деревни, от Немана «праз задки» зашла, под окно стала – боюсь заглянуть. Только слышу, как крестный па-роднаму просит – не рвите книги, не портите книги. Побежала домой, маме с татам все рассказала.
От волнения бабуля переходит на белорусский.
– «Заб ‘юць, хiба», – кажа тады тата. Так i было. Павесiлi. Там, дзе потым сельсавет быу, уладкавалi вiсельнiцу, i перад усей вескай павесiлi. Бо нельга было iншых падвучваць – штось такое казалi.
– Был суд? Был озвучен приговор? И кто его вообще выносил? – я сама тоже немного в шоке.
– Какой приговор, какой суд?! Поляки что, разбирались?! Белорусы для них как будто наполовину людьми были. Темнота. Чернь. Внучкам своим, когда они замуж шли, каждой повторяла – абы не за поляка. Слишком уж поляк в чужой хате гаспадарыть любит. Не меняй это слово, так и запиши – гаспадаром себя в чужой хате чувствует, то есть. Вот сколько лет прошло, а страх тот остался, хотя за давностью лет и помню уже далеко не все. Даже в войну такого страха не было у нас, потому что знали – немцев точно прогонят, немец тут временно. А вот когда поляки были – мы боялись, что это навсегда, но, пришел Союз, слава Богу.
Бабушка крестится. Затем снова благодарит СССР и снова крестится. И нет в этом для почти 100-летней женщины никакого диссонанса – она почти век прожила, у нее и о временах, и о нравах свое мнение.
