Мир за золото, танки и боеприпасы. Как могла выглядеть дипломатия Третьего рейха в наши дни

Весна 1944 года выдалась в Берлине на редкость нервной, но медийно продуктивной. В бункере Рейхсканцелярии пахло сигарами Jakob Saemann, которые предпочитал Гиммлер, и эрзац-кофе, который предпочитал фюрер…

Адольф Гитлер, облаченный в скромный, слегка помятый френч цвета фельдграу — стилисты Геббельса настоятельно рекомендовали отказаться от парадных мундиров с золотым шитьем, чтобы быть ближе к простым бюргерам и западным инвесторам — давал эксклюзивное интервью объединенному пулу журналистов The New York Times и Financial Times.

​— Поймите меня правильно, джентльмены, — фюрер устало потер трехдневную щетину, глядя прямо в объектив фотокамеры с твердой и фотогеничной решимостью. — Ни о каких территориальных уступках не может быть и речи. Мы требуем возвращения к границам 22 июня 1942 года! Если я сейчас отдам большевикам Крым или откажусь от претензий на Сталинградскую область (я уж не говорю о левобережье Днепра), немецкое общество меня просто не поймет. На улицах Берлина начнутся протесты, ветераны пивного путча перекроют Унтер-ден-Линден. Мы строим демократический тысячелетний Рейх, и мнение избирателя для меня — закон!

​Корреспондент Financial Times сочувственно покачал головой, поправляя очки в роговой оправе:

— Но, господин рейхсканцлер, советские танковые клинья уже под Ковелем, а ваша промышленность испытывает некоторый дефицит всего…

​— Это временные трудности логистики и задержка траншей от союзников! — отрезал Гитлер, но тут же смягчил тон. — Впрочем, Берлин всегда открыт к конструктивным, прагматичным шагам, если Европа, которая вся за нас, подкрепит их золотом, танками и боеприпасами. Мы предлагаем «Формулу мира» из десяти пунктов. Первое: Швейцария должна вернуть в Германию всех немцев, которые осели там с 41-ого года. Второе — локальное перемирие на энергетическом фронте. Мы готовы проявить добрую волю и прекратить бомбардировки нефтеперерабатывающих заводов в Баку и Грозном, если Сталин зеркально прекратит свои варварские, совершенно неэкологичные налеты на наши заводы синтетического топлива в Плоешти и Леуне. Третье: зерновая и рудная инициатива. Полная свобода судоходства в Черном и Балтийском морях! Мы обязуемся не топить баржи с советским зерном, а русские пусть не трогают наши сухогрузы со шведской железной рудой и румынскими боеприпасами. Назовем это гуманитарным коридором! Грузы, понимаете ли, бывают разные — и военные, и сугубо гражданские, но бизнес и продовольственная безопасность не должны страдать из-за геополитики…

​Едва американские и английские журналисты, растроганные такой конструктивностью, покинули бункер, как затрещал телефон прямой правительственной связи. Звонили из Рима. На проводе был Бенито Муссолини, к разговору тут же подключились по конференц-связи каудильо Франко из Мадрида, маршал Антонеску из Бухареста и какой-то Цумота из Японии.

​— Адольф, ты там совсем расклеился?! — гремел в трубке голос Дуче, перекрывая треск помех. — Нам только что рассказали! Какие еще переговоры? Какая энергетика? Какое морское перемирие?! Мы в «Оси» так не договаривались!

​— Бенито, но у меня заканчиваются резервы, фольксштурм уже комплектуют из гитлерюгенда и близоруких пенсионеров… — попытался вставить слово Гитлер.

​— Никаких компромиссов! — сурово оборвал его Франсиско Франко. — Испания категорически запрещает тебе садиться за стол переговоров с Москвой! Это проявит слабость всего нашего цивилизованного европейского сообщества. Если мы сейчас дадим слабину, завтра русские казаки будут мыть сапоги в Гибралтаре. Война должна идти до победного конца!

​— Да! Вот именно! До последнего немца! — поддержал коллегу Йон Антонеску. — Румыния уже выделила вам пакет макрофинансовой помощи: три эшелона мамалыги. Но при этом мы выражаем глубокую озабоченность прорывом фронта под Уманью. Мы настоятельно требуем от Берлина решительного контрнаступления весной! Контрнаступай, Адольф! Ни шагу назад! Только вперед! Мы в тебя верим, держись там!

​Гитлер тяжело вздохнул, положил трубку и посмотрел на карту, где красные стрелы неумолимо ползли на запад. Союзники по коалиции, эти твари (божьи), были непреклонны в своей готовности сражаться чужими руками.

​Тем временем по ту сторону океана, в Вашингтоне, разворачивались не менее драматические баталии — кулинарно-дипломатического характера. В кулуарах Белого дома, неподалеку от Овального кабинета, нарком иностранных дел Вячеслав Молотов и специально командированный для неформальных контактов Александр Поскребышев обхаживали ближайших советников президента Рузвельта — Гарри Гопкинса и Генри Моргентау.

​Поскребышев с сияющей, почти отеческой улыбкой открывал серебряный термос, из которого шел густой, дурманящий аромат жареного теста и мясного бульона.

​— Вы кушайте, мистер Гопкинс, не стесняйтесь, они же с пылу с жару, — приговаривал он, ловко накладывая на фарфоровую тарелку с гербом США крошечные уральские пирожки. — Это посикунчики. Настоящие, пермские! Иосиф Виссарионович лично рецепт утверждал. Вы надкусите, только осторожно, там внутри сок — чистый нектар! И давайте уже, друзья, подмахнем меморандум о снятии санкций на поставки высокооктанового авиационного бензина и тушенки. Ведь одно общее дело делаем! А то как-то некрасиво получается: одной рукой вы нам палки в колеса ставите, а другой — сепаратный мир с Адольфом в Женеве заключаете…

​Гопкинс, осторожно промокая салфеткой брызнувший на лацкан пиджака мясной сок, жевал с явным удовольствием, но глаза его оставались дипломатически уклончивыми.

​— Посикунчики выше всяких похвал, господин Молотов, просто фантастика, — проговорил советник Рузвельта, запивая угощение кока-колой. — И наши инвестиционные фонды очень, очень заинтересованы в совместной разработке сибирских редкоземельных металлов после войны. Но поймите и вы нашего президента. Рузвельт — человек сделки! Он ведь с герром Гитлером всегда поддерживал прекрасные, рабочие отношения. Помните Олимпиаду тридцать шестого года? Какие были чудесные времена, какой бизнес! Даже когда вермахт перешел вашу границу в сорок первом, Франклин говорил: «У меня с Адольфом отличный личный контакт, он умный парень, мы сможем договориться за двадцать четыре часа».

​— Но ведь сейчас сорок четвертый! — мягко, но настойчиво напомнил Молотов, подвигая к американцу блюдце с горчицей. — И после Перл-Харбора риторика Белого дома, кажется, несколько изменилась?

​— Ох уж этот Перл-Харбор и эти японские тарифы на каучук! — поморщился Моргентау. — Честно говоря, если бы из-за этой тихоокеанской заварушки у нас на внутреннем рынке США не начался дефицит солярки и цены на бензин в Техасе и Огайо не подскочили на сорок центов за галлон, мы бы до сих пор держали нейтралитет и продавали «Студебеккеры» обеим сторонам по рыночному прайсу. Наш избиратель на Среднем Западе не любит, когда дорожает топливо для его трактора! Только из-за этого проклятого топливного кризиса и инфляции президенту пришлось объявить странам «Оси» решительное эмбарго и даже немного повоевать. Но вы же понимаете — ничего личного, просто внутренняя конъюнктура перед выборами в Конгресс!

​— Полностью понимаем, — синхронно кивнули Молотов и Поскребышев, переглянувшись с тем непередаваемым выражением лица, какое бывает у людей, знающих, что танковые армии Жукова и Конева уже заправлены отечественным дизелем и ждут только отмашки. — Вы берите еще посикунчик, мистер Моргентау. Пока теплый. Геополитика — штука такая: сегодня вы обсуждаете заморозку конфликта по линии Днепра, а уже завтра мы будем делить зоны оккупации в пригородах Берлина. Кушайте, не обляпайтесь!