Европа плавится: как жара превратилась в политический и цивилизационный хоррор

Эпиграф: «…Франция, Германия и Италия изнемогают от жары. Европу бьют температурные рекорды…»

(The Guardian)

Это было не то ласковое светило, что румянит бока туристам на Лазурном берегу и заставляет жмуриться посетителей уличных кафе. Это был раскаленный, налитый кровью глаз психопата, зависший в зените, чтобы с садистским удовольствием наблюдать, как Старый Свет медленно, с шипением и шкварчанием, превращается в одну гигантскую сковородку…

Жанр повседневности сменился боди‑хоррором, где главным монстром стала сама атмосфера, а человеческое тело — лишь куском мяса, забытым в духовке на максимальной температуре.

Париж, морги и перегруженная система

Париж плавился. В прямом, макабрическом смысле этого слова. Знаменитая Эйфелева башня, расширившись от экстремального нагрева металла, издавала по ночам жуткий, утробный скрежет, словно гигантский железный скелет пытался вырваться из земной тверди. Но настоящие фильмы ужасов снимались не на Марсовом поле, а в прохладных (как казалось раньше) подвалах французской столицы.

Готье Катон, официальный представитель Федерации похоронных услуг, стоял перед камерами с лицом человека, который только что заглянул в Бездну, и Бездна дыхнула на него перегаром гниющих лилий и формалина.

— Мест нет, — его голос дрожал, как марево над раскаленным асфальтом. — Ситуация ухудшается. Мы переполнены.

Морги задыхались. Тела поступали с такой пугающей регулярностью, что логистика дала сбой. Холодильные камеры, не рассчитанные на работу в условиях марсианского экватора, натужно гудели и сдавались. Похоронные бюро напоминали теперь очереди за дефицитным товаром: родственники умоляли взять усопших хотя бы «валетом», хотя бы в коридор, где дует от старенького вентилятора.

— Единственный вариант, — сглотнув вязкую слюну, произнес Катон, — переносить тела в отдаленные учреждения. Или… — он не договорил, но все поняли. Городские легенды уже шептали о том, что отчаявшиеся парижане начали тайком складировать почивших бабушек в промышленные рефрижераторы супермаркетов «Picard», аккурат между замороженным зеленым горошком и рыбными палочками.

В винных погребах Бургундии разворачивался свой, элитарный хоррор. От адского давления пробки вылетали из коллекционных бутылок со звуком пулеметной очереди. Драгоценное вино, вскипая, заливало полы, превращая подвалы в липкие кроваво‑красные лужи, над которыми роились одуревшие от жары и алкоголя мухи‑мутанты.

Брюссель и социальное неравенство

Но если во Франции умирали, то в Брюсселе — страдали. Страдали изысканно, бюрократически, в лучших традициях феодального строя, помноженного на киберпанк.

Здание Еврокомиссии «Берлемон» превратилось в архитектурное воплощение «Божественной комедии» Данте, только перевернутой вверх дном. На 13‑м этаже, в обители председателя Урсулы фон дер Ляйен и высших комиссаров, царил арктический рай. Мощные кондиционеры, жрущие из мисок рядовых европейцев дефицитное электричество, гнали ледяной воздух. Небожители в накрахмаленных рубашках зябко кутались в кашемировые кардиганы, попивая ледяную воду с лимоном и обсуждая зеленый переход.

А внизу, в чистилище с первого по седьмой этаж, разверзся настоящий филиал преисподней.

«В связи с экстремальной погодой система кондиционирования для низшего звена отключена. Экономьте энергию. Вы там держитесь…», — гласило внутреннее распоряжение.

Клерки на пятом этаже медленно варились в собственном соку. Температура в офисах достигла отметки, при которой мозговая жидкость начинает напоминать густой суп‑пюре. Документы прилипали к потным предплечьям, чернила на распечатках текли, как слезы Греты Тунберг. Аналитики, составлявшие кейс очередного пакета санкций против России, быстро, по одному, сходили с ума от духоты, и начинали придумывать сверхнеестественные санкции против Кремля. К примеру, такие как «поставить на всех высотных зданиях Европы систему зеркал и направить энергию солнечного света в виде «зайчиков» на Кремль».

— Это позор! Это феодализм! — анонимно шипели в диктофоны журналистов Politico красные, обрюзгшие от теплового удара еврочиновники, тайком обтираясь влажными салфетками.

Германия, Великобритания и кризис инфраструктуры

Сюрреализм происходящего достиг апогея в Лондоне. Там, в городе туманов, который теперь больше напоминал хаммам, должна была состояться масштабная конференция по борьбе с экстремальной жарой. Прибыли делегаты, приготовили презентации о снижении выбросов. А потом конференцию отменили. Причина? Экстремальная жара. Площадка не была оборудована кондиционерами, и трое эко‑активистов упали в обморок прямо во время приветственного кофе‑брейка. Борьба с глобальным потеплением проиграла локальному перегреву со счётом всухую.

Германия же снимала свой собственный дорожный слэшер. Автобаны, гордость нации, превратились в минные поля. Старые бетонные плиты на трассе A7, не выдержав сорокаградусного издевательства, начали расширяться и взрываться. Буквально. Куски бетона выстреливали в днища проезжающих машин, словно шрапнель. Водители, застрявшие в многокилометровых пробках на расплавленном асфальте, с ужасом наблюдали, как светофоры на перекрёстках теряют форму, стекая по столбам пластиковыми разноцветными соплями.

Ганс, водитель фуры, застрявший под Гамбургом, смотрел на приборную панель. Оставленные там мармеладные мишки слились воедино, образовав аморфную, липкую химеру, которая пульсировала на солнцепеке, словно живой инопланетный организм. В голове невольно выплыл образ монстров из фильма «Чужой». И «Чужой‑4».

— Воду нужно экономить! — надрывался по радио Андре Бергеггер, призывая немцев не мыться и не поливать газоны. — Если вы не прекратите пить, мы введем запреты!

Англичане, не привыкшие к температурам выше температуры тёплого эля, массово топились в водоёмах. Они прыгали в озёра и реки, не подозревая, что вода там прогрелась до состояния ухи. Термошок, судорога, и вот уже статистика пополняется новыми жертвами.

В Италии, где объявили «красную тревогу» в 18 городах, пересохли фонтаны. Туристы, приехавшие посмотреть на Колизей, падали замертво прямо на античные камни, которые нагрелись так, что на них можно было жарить стейки.

В Испании оливки запекались прямо на ветках, превращаясь в чёрные, сморщенные угли, а фермеры с ужасом ждали цен на оливковое масло, которые должны были взлететь выше раскалённых небес.

Жара как политическая метафора

Но самым страшным в этой апокалиптической картине для европейского истеблишмента было не количество трупов в Париже, не лопнувшие автобаны и даже не отменённая конференция в Лондоне. Самый леденящий душу (если бы душа могла сейчас охладиться) кошмар заключался в другом.

В кулуарах Европарламента, в редакциях ведущих газет, в кабинетах аналитических центров царила паническая, почти мистическая растерянность. Впервые с 2014 года в надвигающемся кирдыке нельзя было обвинить Россию.

Это ломало систему. Это вызывало когнитивный диссонанс, сопоставимый с тепловым ударом.
Не было никаких русских хакеров, которые взломали бы европейскую систему терморегуляции, потому что такой системы не существовало. Не было агентов ГРУ, тайно подкручивающих вентили на солнце. Не было «руки Москвы», удушающей континент в жарких объятиях.

Это был стопроцентный и исключительно европейский коллапс. Сами построили дома, удерживающие тепло, сами сэкономили на кондиционерах для народа, сами залили всё бетоном, который теперь лопался, как попкорн. И все эти (и другие) факты пугали чиновников гораздо больше, чем переполненные парижские и итальянские морги. Отсутствие внешнего врага, на которого всегда сваливались все внутренние беды, заставляло смотреть в зеркало, а оттуда, сквозь марево в 45 градусов по Цельсию, на них смотрела лишь их собственная, потная, раскрасневшаяся рожа.

Наступала ночь, но она не приносила прохлады. «Тропические ночи» — так романтично синоптики назвали это удушливое темное время суток, когда температура не опускалась ниже 26 градусов. Люди ложились спать, обматываясь мокрыми полотенцами, словно мумии, готовящиеся к погребению.

В ночной тишине Парижа, прерываемой лишь воем сирен скорой помощи, горгульи на Нотр‑Даме казались живыми. Они скалили каменные пасти, и в неровном свете расплавленных уличных фонарей казалось, что по их мордам текут густые, раскалённые слёзы. Европа медленно запекалась в собственном соку, с ужасом осознавая, что в этот раз дверь в духовку она захлопнула сама, а ключи от неё давно расплавились.